Кавказ - Павел Смолин Страница 19

— Дорого, — не стал спорить он. — В горах дёшево не бывает.

Я прошёл по аулу под вечер. Роту эта неделя проредила крепко: живых осталось меньше, чем хотелось, и каждый был чёрен лицом, вымотан, обморожен по краям. Аман сидел у пролома один — там, где раньше сидел бы вдвоём с Поляковым, и чистил винтовку заиндевевшими пальцами, молча, упрямо, будто в этой работе было спасение. Мешать я ему не стал.

Журавлёв спустился с высоты уже в сумерках, заснеженный, с чёрным от бессонницы лицом. Рассказал про несколько дней чистой снайперской стойкости и честно признался:

— Крови не видел, — покачал он головой, стягивая заиндевелую винтовку с плеча. — Значит, не считаю. Может, зацепил, может, нет. Замолчал — и всё.

Он не приписывал себе того, чего не видел, и я его в этом понимал. Знать бы наверняка, но чего нет, того нет.

Наверняка известно одно — большой ценой, но мы отбили перевал и удержали его, и это чего-то да стоило. Немец под снегом зализывал раны и, кажется, впервые за осень задумался, туда ли лезет. А где-то там, за грядой, в белой мгле, молчал стрелок с крестом на груди и увеличившимся за эти дни счетом — живой ли, раненый ли, мы не знали, и от этого незнания было холоднее, чем от снега.

Глава 9

С перевала нас сняли на четвёртый день. Из врагов к этому моменту у нас оставался только мороз, потому что немец больше не лез — выдохся, зарылся в снег, зализывает раны. На смену пришла пара стрелковых взводов, опытная, укомплектованная, и я передавал позиции их лейтенантам с тем же чувством, с каким на той высоте когда-то принимали её у нас: держи, браток, теперь твоя очередь мёрзнуть.

Роту отвели вниз, в аул побольше и пожилее, к самому подножию, где ещё жили люди, топились сакли и можно было впервые за много дней разогнуться в полный рост, не считая шагов до укрытия.

Первым делом — баня в пустой сакле у ручья: раскалили камни, натаскали воды, завесили вход плащ-палатками, и повалил такой пар, что в двух шагах человека не разглядеть. После недель в мокром, вшивом, промёрзлом обмундировании это был не мыльный чад, а прямое доказательство того, что рай существует.

Мужики полезли париться с гоготом, кряканьем и полными радости матюгами. Гнатюк, здоровенный, красный, хлестал себя пучком каких-то горных прутьев вместо веника и ухал на всю саклю. Колька тёр спину Калюжному, а тот травил байки. Пар перемешивался с руганью, смехом, плеском — и на пару часов войны будто не стало вовсе.

Рота поредела и украсилась шрамами. Новички смотрели на нас, прошедших через Одесско-Севастопольскую мясорубку и совершивших долгий, далекий от комфорта вояж в Крыму. Смотрели, стараясь не задерживаться взглядами на свежих и подзаживших шрамах и явно прикидывали — через какое время их организмы тоже станут настолько же красивыми? Заметил это не я один, но ответил только Гурьев: окатывая себя из тазика и довольно фыркая, он заявил:

— По нам, как по дереву, года считать можно. Только у дерева кольца внутри, а у нас снаружи.

— Ты, главное, новые кольца не спеши набирать, — посоветовал Калюжный. — А то ишь, коллекционер.

Отмылись, отпарились, переоделись в чистое, которое принес «младший старшина» Федька, и впервые за долгое время почувствовали себя нормальными, почти мирными, людьми.

Утром нашу роту собрали Дзагоев и Боровой. Ночью шел снег, маленькую площадь перед сельсоветом едва успели почистить, дул привычный уже, но от этого не становящийся теплее ветер. Настроение далеко от парадного — Дзагоев без бумажки, Боровой рядом с коробочкой наград, но так — надо, потому что мы удержались там, где держаться было почти нельзя.

Боровой читал коротко, Дзагоев вручал. «За отвагу» — Гурьеву, Гнатюку — «За боевые заслуги», прочим — медали помельче и благодарности в приказе. Каждому Дзагоев жал руку и говорил своё, негромкое, отдельное, и это стоило дороже самой медали.

Гурьев, получив свою, приосанился и обвёл строй победным взглядом. А после, когда разошлись к кострам, подступил к Гнатюку с видом человека, которому сама справедливость выдала мандат.

— Видал? — он щёлкнул ногтем по новенькой медали. — «За отвагу». А у тебя — «заслуги». Отвага, Тарас, выше заслуг. Стало быть, я тебя и посильнее буду. Официально теперь. С бумагой.

— С бумагой, — согласился Гнатюк, не поднимая головы от котелка. — Сила-то в бумаге, ну да.

— А раз официально — пошли, перетянемся. Гора ровная, светло ещё.

Гнатюк вздохнул, как вздыхает человек, которого отвлекают от еды по пустяку, и отставил котелок.

Мужики сбежались мгновенно — халявное зрелище в горах на вес золота. Нашли плоский камень, накрыли телогрейкой, сцепились. И снова, как в прошлый раз, началось с рыка и багровых лиц.

— Ставлю на медаль! — объявил Колька. — На отвагу ставлю! Гурьев с наградой, ему теперь сам бог велел!

— А я на заслуги, — подмигнул Калюжный. — Заслуги — они молча работают.

Гурьев жал так, что жилы вздулись верёвками, и поначалу даже повёл руку Гнатюка книзу — медаль, что ли, придавала. Но Гнатюк переждал, крякнул, налёг всей своей шахтёрской тушей — и медаль «За отвагу» не помогла. Гурьевскую кисть приложило к камню коротко и обидно.

— Два-ноль, — подытожил Гнатюк, забирая выигранный кисет. — Отвага, она в бою хороша. А на камне — вес нужен.

— Так я с медали разомлел, — Гурьев тряс отбитой рукой. — Расслабился от почестей. Вот сдам её на хранение — тогда поглядим, три-ноль или как.

— Сдавай, — хохотнул кто-то. — Медаль-то не виновата, что рука слабже.

Хохотали долго. Гурьев дулся ровно до тех пор, пока ему не поднесли выигранный кем-то трофейный шоколад, после чего мировая была немедленно заключена и съедена.

А на следующий день пришло пополнение. Привычное, маленькое, чисто дыры залатать хоть как-то. Троих новичков определили к нам. Совсем зелёные, из последнего призыва, необстрелянные, глядели на нас, битых и обмороженных, как на что-то среднее между героями и ожившими покойниками.

Первый, Сёмушкин, был мал, тощ и восторжен; я сразу заподозрил, что и этот приписал себе годик-другой, уж больно по-мальчишески у него горели глаза. Второй, Гладков, бывший счетовод из райцентра, в очках, аккуратный до чрезвычайности. Он и винтовку принял так, будто ему вручили не оружие, а казённую ведомость под роспись.