Через океан - Игорь Алмазов Страница 17

Я поглядел на него сбоку, когда пламя поднялось выше, и увидел его лицо. Он не был испуган и не был потрясён. Он смотрел на горящее судно так, как смотрят, когда что-то впервые понимают до конца. Я знаю этот взгляд, потому что видел его у студентов на первом вскрытии. Губы у него были сжаты, и желваки ходили.

— Андрей Ильич, — сказал он, не поворачиваясь. — А сколько за него платят?

— За кого?

— За одного. Сколько он стоит.

Я не знал. Я стоял и понимал, что не знаю, что вопрос правильный и что мне самому следовало бы об этом подумать, а я не подумал.

— Не знаю, Фёдор Фёдорович.

Он покивал.

— У маменьки в Тверской сто восемьдесят душ, — сказал он. — Я их никогда не считал. То есть считал, конечно: в бумагах их считают. А чтобы вот так — не считал.

И замолчал.

Я мог сказать ему многое. Я мог сказать то, чего он не узнает ещё сорок четыре года, и сказать это красиво. И я, честно говоря, две секунды выбирал слова.

— Идите спать, — сказал я. — Вам в полночь на вахту.

Он поглядел на меня, и я не понял, что было в этом взгляде. И ушёл.

А я остался стоять у борта.

* * *

Прививки я делал потом. Сперва я хотел отложить на утро, а потом передумал, потому что восьмой день есть восьмой день, и ждать он не станет.

Так что я спустился в лазарет, когда судно ещё горело, и позвал Матюшкина и Андреева. И это оказалось правильно. Потому что я только что целый час считал, сколько человек помещается в трюме лёжа, а теперь сел считать, скольких могу уберечь.

Арифметика была та же. Счёт шёл в другую сторону.

Матушкин разделся первым. Я повернул его руку к фонарю и обрадовался.

Пустула была образцовая. Круглая, крупная, с ясным вдавлением посередине, наполненная прозрачной жидкостью; вокруг неё шёл красный валик — ровный и чёткий. Ровно то, что рисуют в книгах.

— Жар был?

— Позавчера ломало.

— Так и надо.

Андреев подошёл вторым. И тут вышло хуже. Пустула у него была, но какая-то не такая. Плоская. Без вдавления посередине. Содержимое мутноватое, валик вокруг размытый, неровный, а краснота языком уходила в сторону подмышки.

Я смотрел на неё минуты две. Не мог понять, что это.

Либо прививка у него взялась плохо и это вялая, но настоящая пустула, из которой можно брать материю, хотя она и хуже. Либо пустула нагноилась от грязи.

А ежели она нагноилась и я возьму из неё материю для прививки следующего, то привью ему гной вместо оспенной материи. И он получит не прививку, а нарыв на плече; защиты у него не будет, но он будет думать, что защищён. Различить это глазом нельзя.

— Андреев. Чесал?

— Дык чесал, вашбродь. Зудит.

— Чем чесал?

Он замялся.

— Дык рукой.

Ответ этот, впрочем, ничего не решал: чесали все, Матушкин тоже, а у него всё чисто.

Я сел на сундук и стал разбирать всё вслух: Скородумов стоял рядом и слушал, а ему это знать полезнее, чем мне.

— Владимир Гаврилович, тут у нас выбор из двух, и оба скверные.

— Ну?

— Первое: взять из обеих. Тогда у нас будет вдвое больше материи и вдвое больше привитых, но при этом, может статься, кто-нибудь получит гной вместо вакцины.

— А второе?

— Подождать два дня и поглядеть, что с ней сделается.

— Дык и подождём.

— Не подождём, — сказал я. — Вот тут и беда.

Я объяснил. Материя годна не всегда — это я знал твёрдо. Пустула созревает к восьмому дню, и тогда материя в ней имеет наибольшую силу; дальше пустула подсыхает и мутнеет, а к одиннадцатому дню брать из неё уже нечего.

Ждать два дня — значит рисковать: у Матушкина пустула перезреет, а с Андреевым мы так и не разберёмся. Тогда мы останемся с двумя негодными пустулами и вовсе без материи.

— Стало быть, берём нынче, — сказал Скородумов.

Он разложил ланцеты слишком уж ровно, по одному, и поправил крайний, который и так лежал прямо.

— Я нынче спать не стану, — сказал он в сторону. — Вы не глядите так, Андрей Ильич. Не за тем.

Я и не глядел. То есть глядел, конечно.

— Берём нынче, — сказал я. — И берём только из Матушкина.

* * *

Дальше я сделал то, чего до сих пор не делал. Я привил троих.

Скородумов поднял голову.

— Троих?

— Именно троих.

— Дык мы двоих всегда.

— Всегда двоих, — согласился я. — А нынче трёх.

Мы ведём эту цепь четвёртую неделю — по двое на каждом звене. И за четыре недели у нас уже дважды выходило, что из двоих брался один. В первый раз это были Пленков и Степанов, теперь — Матушкин и Андреев. Стало быть, примерно в половине случаев один из двоих даёт осечку.

А звено из двух человек — это не звено. Это ниточка, которая рвётся, как только оба человека подведут разом. Все трое сразу не подведут никогда — или почти никогда.

Привил я Феницкого, Пологина и Сырова — всех троих материей от Матушкина, которую брал понемногу с края валика. Записал имена и число.

Записав, я взял чистый лист и стал считать вперёд. Шаг — восемь дней. От Портсмута до Рио — шесть недель, и это ещё пять или шесть звеньев.

От Рио до Горна, затем обогнуть его и дойти до Кальяо — по расчётам Литке на это выходило месяца три. Это ещё двенадцать звеньев.

От Кальяо до Камчатки — через Тихий океан, а он вдвое больше Атлантики. Это месяца два с половиной, а может, и три. Ещё двенадцать.

От Камчатки до Кадьяка — недели три. Ещё три.

Я сложил. Тридцать три звена.

По три человека на звено — выходит девяносто девять. А непривитых у меня было семнадцать, и десятерых из них уже привили. Оставалось семь.

Я поглядел на это число и всё понял. До сих пор я об этом не думал. Оспенная цепь держится на непривитых — и это её главная слабость.

Привитый человек для неё бесполезен: у него ничего не вырастет или