Не та война 2 - Роман Тард Страница 17

— Понял, барин.

— Леонтьев. В ротной — ты за меня. Если что — батальону доклад от моего имени, как старшего связного роты.

— Так точно.

Я вышел.

В ход сообщения от ротной до правого стыка было сто пятьдесят шагов. Первые сорок — в закрытом участке, без обстрела. На сорок первом я услышал, что впереди, на правом, идёт ружейный бой густо, чаще, чем просто пехотная цепь у проволоки. Я пошёл быстрее.

На шестидесятом шагу я встретил Дорохова.

Он шёл мне навстречу, в шинели, без фуражки, с винтовкой, с кровью на правом рукаве — не своей, по лицу было ясно. Увидел меня, остановился.

— Ваше благородие. Я к вам в ротную.

— Что?

— У Ковальчука, на крайней ячейке правого стыка, прорыв. Шестеро австрияков в окопе. Ковальчук с Поляковым пулемётом с другой стороны стыка их поддерживают, а сам стык — у них. Подпоручик послал меня к вам за поддержкой.

— Сколько у Ковальчука в резерве?

— Нисколько, ваше благородие. У него каждый человек у амбразур.

Я подумал секунду — и решил.

— Сергей. Ты со мной. Фёдор Тихонович — в нишу у третьего траверса, ждать. Идём на стык. Шестеро там, нас двое плюс кто-нибудь из окопа Ковальчука. Выбьем. Потом я останусь, ты пошлёшь связного в ротную за батальонной поддержкой.

— Слушаюсь.

Фёдор Тихонович молча ушёл к нише. Мы с Дороховым — дальше по ходу.

На девяностом шагу я увидел, что ход сообщения впереди перегорожен. Не снарядом — перегородкой из мешков с песком, которую австрияки, прорвавшиеся в наши окопы, быстро сделали у себя за спиной, чтобы мы к ним не подошли по ходу прямо.

— Обход, — я коротко. — Через траверс на низком, по верху.

— В поле снег. Нас видно.

— Знаю. Пойдём быстро, низко. Я первым, ты за мной.

Мы вылезли поверх бруствера с внутренней, не австрийской стороны траверса. В поле было снежно и сыро, сапоги по щиколотку проваливались. Я пошёл пригнувшись, Дорохов в шести шагах сзади. До соседнего траверса, за которым ход снова наш, было двадцать шагов. Первые десять прошли в тишине. На одиннадцатом — по нам открыл огонь австрийский стрелок с прорванной ячейки. Пули пошли над головой. Я упал. Дорохов упал.

— Ваше благородие.

— Пригнись. Ползи.

Мы поползли. На восемнадцатом шагу — перевалили за траверс, упали в свой ход. Сзади меня Дорохов соскочил тяжело, с хрипом.

— Ранен?

— В бок, ваше благородие. Не глубоко, кажется. Левый бок.

— Сядь. Я к Ковальчуку.

— Ваше благородие…

— Сядь, Сергей. Я один дойду. От Ковальчука пришлю санитара.

Я побежал по ходу. Через сорок шагов — блиндаж Ковальчука.

Ковальчук стоял за пулемётом, Поляков вторым номером. Оба в саже и в пыли. У стены блиндажа лежал раненый — не узнал сразу по лицу, но по шинели третьего взвода.

— Серёга!

— Кирюха. Шестеро в крайней ячейке. Дорохов ранен в бок, ход не проходим. Я прошёл через верх.

— Понял. У меня резерва нет. Ты с какими людьми?

— Со мной никого. Один прошёл.

— Серёга… — Он на секунду замолчал. — Тогда с тобой я. Полякова на пулемёте оставлю, он один пусть справится. Ты, я, плюс двое из передней ячейки. Четверо на шестерых. Пойдёт?

— Пойдёт. По ходу или через верх?

— По ходу. У них там перегородка, мы её оттуда возьмём с их стороны. Я с револьвером и лопаткой, ты тоже. Двоих из передней ячейки зовёт Поляков, они с винтовками. Пошли.

В эту минуту, между блиндажом Ковальчука и крайней ячейкой правого стыка, у меня в голове всё стало очень ровно. Не спокойно — а именно ровно, как становится у человека, когда он понимает, что следующие пять минут от него требуют только одного, и вся остальная жизнь на это время отключается.

Я шёл первым. Ковальчук за мной. За Ковальчуком — унтер Сиротин и рядовой Харламов из передней ячейки, оба с трёхлинейками, Харламов с примкнутым штыком. Мы прошли по ходу тридцать шагов до перегородки. У перегородки Ковальчук тихо, через Сиротина, передал по цепочке: он первым бросает через перегородку ручную гранату, у них она единственная была на четверых, потом я с лопаткой и револьвером переваливаю через перегородку первым, за мной остальные трое.

Граната пошла. Я считал про себя: раз, два, три, взрыв. За взрывом я сразу перевалил через мешки.

У них в ячейке было четверо. Двое убиты взрывом, двое живы, прижаты к стенке, один с винтовкой, второй с револьвером. Я вылетел на второго — с револьвером. Он поднял руку стрелять в меня — я выстрелил первым, дважды, в грудь. Он осел.

Первый австриец в это время выстрелил из винтовки в Ковальчука. Ковальчук — уже был за мной в ячейке — упал на колено. Сиротин, за ним, выстрелил в австрийца в ответ. Австриец рухнул.

В ячейке ещё оставались двое — раненый гранатой у передней стенки и ещё один, которого я сначала не увидел, он был сбоку, за мешком. Этот последний вышел из-за мешка с окопным ножом — не с винтовкой, видимо, у него с винтовкой не было времени. Он шёл на меня.

Я поднял револьвер — он был с пустым барабаном, я израсходовал два патрона на первого, остальные где-то в груди у меня не пошли с нужной скоростью. Я бросил револьвер в него, метнул. Револьвер попал ему в грудь, отскочил. Он ушёл от броска влево и ударил меня ножом в правое плечо.

Нож прошёл через шинель, задел предплечье, но я успел повернуться корпусом. Это было самое важное — не грудь.

Я в то же движение выхватил левой рукой лопатку с пояса и вмазал ему снизу вверх, как учил меня фехтовальный инструктор Игорь Александрович в две тысячи восемнадцатом году на поллэксе: короткий удар с корпуса, ведомый бедром, лопатка плоскостью в подбородок, потом доворот ребром. Австриец получил плоскость в лицо, откинул голову, я довернул лопатку и ребром ударил его в основание шеи, с левой стороны, под ключицу.

Он упал. Упал ровно, как падает человек, у которого пробито горло.

Я стоял над ним, с лопаткой в левой руке, с пустой кобурой на поясе, с кровью по правому рукаву, с