Снарядный голод - Константин Градов Страница 15

— Подпоручик Северцев, — сказал он. Не спросил — назвал, сверяя лицо с бумагой. — Откомандированы от роты для разбора снабжения. Четыре дня в резерве. Изнываете, надо полагать.

— Изнываю, господин полковник.

— Вижу. — Он чуть повёл углом рта, не в улыбку, а в отметку. — Люди, которые изнывают в резерве, обыкновенно из тех, что чего-нибудь стоят. Бездельник резерву рад. — Он положил ладонь на правый лист, на мой порядок. — Это ваше.

— Моё.

— Хорошо написано. Сухо, по пунктам, без похвальбы. — Он произнёс это не в похвалу мне, а как определяют пробу металла. — И тут же вопрос: можно ли этот ваш порядок перенести на другие части, не имея под рукой обученных лиц. Так вот. — Он снял ладонь с листа и посмотрел на меня прямо. — Этого вопроса я вам задавать не стану. Отвечено на него уже. Доказывать заново того, что доказано, я людей с фронта не срываю: у меня их и так мало.

Я молчал. Мне вдруг сделалось не легче, а тревожнее, потому что, если звали не за этим, значит, за чем-то, чего я ещё не знал.

— Меня занимает другое, — сказал Нелидов и переложил левый лист, схему, на середину стола, ко мне ближе. — Вот это. Вы ведь не отчёт мне привезли. Вы привезли одну загадку и, сколько вижу, наполовину её распутали, пока по тылам мотались. Извольте: партия. — Он тронул пальцем колонку. — Наряд четыре тысячи сто двадцать семь. По верхней ведомости — изготовлена, принята, отправлена, почти доставлена. А у батареи вашего участка — считанные выстрелы. Где она?

Это был не вопрос доброхота. Это была проверка — короткая, точная, как приложить лекало. Он знал ответ или его часть и хотел видеть, знаю ли я.

— Наполовину в дороге, наполовину на переделке, господин полковник, — сказал я. — На узле я нашёл её годную половину: стоя́ла четвёртые сутки за более нужными грузами, у самой горловины. На заводе Брунова видел вторую, забракованную: половина дистанционных трубок с раковинами, приёмщик их завернул. Между заводом и станцией партия меняет номер. Где именно заводской номер связали с отправочным и правильно ли перенесли количество, я ещё не установил; нужна передаточная ведомость. Без неё вся цепь дальше — только догадка.

Нелидов слушал, не перебивая, и по лицу его нельзя было прочесть ни одобрения, ни несогласия — только внимание, ровное, как у человека, сверяющего мой ответ с тем, что уже лежит у него в голове. Когда я кончил, он помолчал, побарабанил чернильными пальцами по краю стола.

— Так. — Он помолчал. — В общем так. С поправками, но так. И кто же из троих виноват? — Нелидов спросил это не праздно; так спрашивают, уже держа свой ответ, чтоб сверить с чужим. — Движенец, интендант, комендант. Кого под суд?

— Никого, господин полковник. В том и беда. Будь один вор — сыскать его да повесить, и делу конец. А тут все трое честны, каждый по своей бумаге прав, и оттого снаряд не идёт вернее, чем если б его крали. Вора хоть искать понятно где.

Нелидов ответил не сразу. Он глядел на меня так, будто я, сам того не заметив, задел какую-то его давнюю, невысказанную мысль.

— «Не идёт вернее, чем если б крали», — повторил он негромко, для себя. — Он опять побарабанил пальцами. — Ну, а коли вора нет — что тогда чинить?

— Стыки, — сказал я. — Не людей, а стыки между ними. Где один сдал, а другой ещё не принял, и груз повисает ничей. У меня на фронте в таких стыках люди пропадали — не убитые, а просто ничьи, за которых никто не отвечал. Тут в стыках пропадает снаряд. Приставить бы к каждому стыку хозяина: чтоб груз не считался сданным, покуда следующий не подтвердил, что принял его и что он годен.

Нелидов опустил глаза к столу и промолчал дольше прежнего.

— Вот за этим я вас и звал.

Он встал, прошёлся до окна и обратно — разминая затёкшую от долгого сидения спину, — и, вернувшись, остался стоять, опершись обеими руками о спинку своего кресла.

— Тогда слушайте, зачем звали. — Не за наградой. И не под суд, коли вы этого напридумывали за четыре-то дня, — а вы напридумывали, у вас на лице написано.

Со стола он взял ещё один лист — не мой, свой, исписанный убористо, — и поглядел в него не читая, для порядку.

— На вашем участке к зиме сводят батальон. Сводный, из того, что под рукой, а под рукой у нас нынче — обрывки. Рота ваша прежняя, что за унтером стои́т, — раз. Маршевая команда, те самые двести пятьдесят человек с этапа, — Маршевая команда, те самые двести пятьдесят человек с этапа, — по моему представлению её направили на ваш участок. Вы уже знаете прапорщика и видели людей; в сводном батальоне довольно будет и прочих неизвестных. Развернут её в роту — два. Остатки полка, потрёпанного под осень, со своими унтерами и повадками, никому не верящие, — три. И рота кадровая, ещё крепкая, при своём ротном, штабс-капитане Ольшанском, — старом служаке, что дело своё знает и чужих советов не терпит, — четыре.

Он перечислял, загибая чернильные пальцы, и по мере счёта я видел уже не список, а работу, которую этот список сулил.

— Четыре роты, и все четыре разные, как четыре пальца на чужой руке, — договорил он. — Штаб-офицера над ними поставить некого: убило, ранило, разослало. Батальоном по уставу командует подполковник, на худой конец капитан. А я предлагаю вам принять его подпоручиком.

Нелидов глядел на меня в упор, проверяя, как я приму несуразность. Несуразность он не прятал.

— Не по чину, — сказал он. — Знаю. Исполняющим обязанности, временно, до штатного командира, которого мне взять неоткуда и который, между нами, раньше весны не сыщется. Исключение уже одобрил начальник штаба армии; в приказе это будет сказано прямо. По делу — а кому мне его отдать? Тому серому капитану, что перед вами вышел? Он хороший офицер и завтра ляжет костьми, где велят, да только чужие роты в один кулак он мне не сведёт, у него на это уже сил