Рекрутъ - Геннадий Борчанинов Страница 14

Это было видно даже слепому, где чисто — живут и выживают. Где грязно и сыро — мрут.

Вот тут-то меня и понесло. Я пошёл раздавать советы тем, кто о них не просил. Не про командирскую башенку и не про вероломное нападение Гитлера, а про болезнь, наивно полагая, что доказательств уже достаточно. Я пошёл к полковому доктору, Карлу Францевичу.

Это был пожилой немец, один из тысяч немцев на русской службе. И лечил он строго по науке, которую ему вбили розгами где-то в Лейпциге или Кёльне. То есть, кровопусканиями, потому что из тела нужно выгонять дурные соки.

Я застал его у лазарета, когда он, утирая взопревшую лысину, приказывал пустить кровь очередному бедолаге. Фельдшер деловито подставлял тазик, а солдат — молодой парнишка, серый, как дворовый асфальт, даже не сопротивлялся.

Внутри у меня всё перевернулось. Пускать кровь умирающему от обезвоживания — всё равно, что бурить новые дырки в тонущем корабле. Карл Францевич, по сути, убивал наших ребят, искренне полагая, что делает свою работу, и делает хорошо. Вот только если кто-то выкарабкивался, то лишь за счёт собственных сил, поистине богатырских, а не за счёт лечения.

— Ваше благородие, — начал я, пытаясь говорить почтительно. — Разрешите… Кхм… Слово молвить. Не надо бы им кровь пускать. И рвотное давать не надо. Их надо водой отпаивать, кипячёной, с солью.

Карл Францевич посмотрел на меня так, словно заговорила его собственная лошадь.

— Водой? — фыркнул он. — Ви есть доктор? Знай Гален, Гиппократ? Зольдат умнее Гален?

Чего я ожидал…

— Нет, ваше благородие, я не доктор… Но я вижу, что от кровопускания они умирают быстрее, — сказал я. — А кто в чистоте содержится, те выживают. Вон, в нашей роте, почти целое капральство…

— Совпадение! — перебил он меня. — Молодой, сильный тело, крепкий! Причём тут вода⁈

— При том, что зараза сидит как раз в сырой воде, — сказал я, понимая, что зря вообще ввязался в этот разговор. Но и остановиться уже не мог. — Оттого люди и мрут, что пьют что попало.

Карл Францевич уставился на меня, как разъярённый бык на красную тряпку, лысина его побагровела ещё сильнее. Кажется, я задел его самолюбие, намекнув, что простой солдат может знать больше, чем учёный лекарь.

— Молчать! — рявкнул он, и фельдшер вздрогнул с тазиком в руках. — Зараза носится в гнилой миазм, это знает всякий доктор! А ты есть наглый зольдат, который суёт нос, куда не следует! Пошёл вон, пока я не велел гнать тебя плетьми!

Я сделал себе мысленную зарубку никогда и ни при каких условиях не попадать в лапы этого коновала. Спорить с ним было бесполезно, я это понял с первых же слов, просто не мог остановиться, моё проклятое упрямство не давало мне просто так развернуться и уйти. Эта мразь убивает людей, я это знал наверняка, но с этим ничего не поделать. Он работает так, как его учили. И авторитет профессоров для него бесконечно больше, чем слова какого-то мужика из нижних чинов.

— Как скажете, ваше благородие, — сказал я.

И ушёл.

Осознание собственного бессилия угнетало меня куда сильнее, чем любая муштра и армейский быт, я знал, как спасти всех этих людей, простыми способами, без дорогих лекарств и мудрёных латинских названий. Но не мог. Наверное, так же ощущал себя тот врач, которого упекли в дурку за то, что он советовал хирургам мыть руки. А он был врачом, а не безродным солдатом.

Так что я решил спасать тех, кто готов спасаться сам. Как говорится, если пациент хочет жить — медицина бессильна, и я вернулся в капральство и принялся продолжать то, что делал до этого. Отпаивать больных, рычать на тех, кто пренебрегает моими рекомендациями, и стараться не свалиться самому, хотя от усталости хотелось упасть прямо на месте и не вставать больше никогда. На большее меня не хватало.

Через пару дней Карл Францевич тоже заболел.

Оно и понятно, целыми днями в близком контакте с заболевшими, руки не мыл, ел и пил что попало, что принесут. Злорадства я не испытывал, мне просто было интересно, станет ли он применять к себе кровопускание и рвотные препараты.

Без доктора в полку стало и вовсе туго. Один только фельдшер, растерянный, отчаянный, метался без толку по лазарету, с трудом успевая уследить за всеми. В какой-то момент, видно, совсем отчаявшись, он сам пришёл к нашему расположению, не ко мне лично, а вроде как забрёл случайно. Во всяком случае, он старательно делал вид, что так оно и было.

Я подошёл первым, поздоровался, а потом спросил без лишних прелюдий, напрямую.

— Не справляешься?

Он замялся, поморщился, а потом махнул рукой.

— Мрут, как мухи, что с кровопусканиями, что без… А я что? — выдохнул он и витиевато ругнулся.

— Кровь больше не пускай никому. Воды кипячёной, остуди, соли щепоть брось туда, и сахару, если есть. И отпаивай потихоньку. И руки мой каждый раз, перед больным и после него, если не хочешь вслед за Карлой своим свалиться, — тихо сказал я.

Со стороны это выглядело как простая спокойная беседа. Мне не хотелось, чтобы кто-то вдруг подумал, что я, простой солдат, учу фельдшера, как ему делать своё дело. Хватило и перепалки с немцем. Фельдшер смотрел недоверчиво, но у него был полный лазарет больных, а у меня — целое капральство, которое хворь почти не брала, и это перевесило.

— А если не поможет? — хмыкнул он.

— Спробуй заячий помёт, он ядрёный, он проймёт. И куды полезней мёду, хоть по вкусу и не мёд…

Шутки он не понял, сдвинул брови, напряжённо пытаясь понять, говорю я всерьёз или же нет.

— И хотя на вкус он крут, от него, бывает, мрут. Ну а те, кто выживают — те до старости живут, — закончил я.

Он рассмеялся, громко, в голос, и я вслед за ним. Только в его смехе сквозили истерические нотки.

— Кровь не пускай, это верно тебе говорю, — сказал я. — А остальное… На всё воля Божья.

Фельдшер ушёл в глубоких раздумьях.

А слух о капральстве, которое не болеет, тем временем, дошёл до самого верха. Изрядно перевранный, надо полагать. И однажды вечером, пока я обходил избы, выискивая, не слёг ли кто-нибудь ещё из нашей роты, к нашему расположению подъехал офицер верхом на пегой лошади.

Я его прежде видел только издали и в лицо не знал, но шарф и горжет говорили сами за себя, а лица бывалых солдат, подскочивших со своих мест, тем более. Секунд-майор,