Псы Господни 3 - Олег Велесов Страница 14

Гроза! Ну конечно! Тогда тоже была гроза. Гром, удар молнии, огонь — и я в чужом теле. Но… но если можно попасть сюда, то почему не попробовать обратно? Любая дорога имеет два конца — тот и этот. Раньше я об этом не задумывался. С самого начала всё так навалилось: старший братец, мастер Батист, Жировик, Робер де Бодрикур, Рене Анжуйский, теперь война за лотарингское наследство. Кровь, смерть, нервы — ничто из этого не позволяло сосредоточиться на осознании действительности. А она здесь, рядом, и выход из неё тоже рядом. Надо только понять, как оно работает. Отец Томмазо должен знать… Погоди, он говорил, что кроме меня встречал ещё каких-то попаданцев. Я не расспрашивал его, а зря. Надо было расспросить…

— Что с ним делать, господин?

— С кем?

— С рябым.

— С рябым?

Ах да, меня пытался убить бывший пленный, как его… лотарингец…

Я отмахнулся:

— Да повесьте. Деревьев что ли мало.

Бездумно, не обращая внимание на то, что творится вокруг, я выбрался из-под тента, прошёл к повозкам. Буланый ткнулся мне в плечо, я обхватил его за голову, прижался щекой к гладкой мягкой морде.

Да, отец Томмазо должен знать, как выбраться из этой передряги или хотя бы… Кстати, письмо! Забыл о нём совершенно!

Я достал свиток, сломал печать. Написано было мелким шрифтом, по-русски:

Дмитрий, мне неприятен тот факт, что ты позволить Бодрикуру обвести себя вокруг пальца. Полторы тысячи ливров — это крупная сумма, потеря её сильно скажется на наших делах в Бургундии и Шампани. Ты должен быть осторожнее, и не только в финансовых вопросах, но и в вопросах безопасности. Не забывай, в этом мире я могу рассчитывать только на тебя, и если с тобой что-то случится, мне придётся тяжело.

Обстоятельства вынуждают меня отправится в Пуату, оттуда я, скорее всего, проследую в Орлеан. Но ты крепись и продолжай следовать нашему плану.

Твой друг и учитель, Николай Львович.

Письмо, в общем-то, ни о чём. То, что потеря большой суммы денег так или иначе отразиться на всех нас, я понимал без подсказок со стороны. И то, что отец Томмазо не спешит возвращаться, тоже прекрасно осознавал. Тогда к чему это послание? Может, Николай Львович что-то зашифровал, например, в первых буквах строк. Я прочитал их: ДпдвнОпТ. Хрень какая-то. Нет здесь никакого шифра, да и какой смысл в нём, если написано на современном русском. Этот язык в средневековье никто не знает, можно писать любые секреты — не поймут.

Тогда к чему он написал? Поддержать меня? Но его личное присутствие было бы куда бо́льшей поддержкой. Я хоть и Пёс Господень, защитник братьев-проповедников и святой инквизиции, но уже успел заметить, что особого восторга у людей не вызываю. Псы — не военизированный орден, нас сторонятся, многие опасаются, а жандармы и великосветская знать попросту презирают. Собачья голова на сюрко их не пугает, скорее, вызывает раздражение. А вот отца Томмазо действительно бояться, ибо только он способен отправить человека на костёр без каких бы то оснований, а я лишь исполнитель, который без команды и хвостом не вильнёт.

Да-с…

По сути, я никто. У меня нет цели, нет направления, вектора, есть только задача — выжить. Выжить в этом незнакомом и очень жестоком мире. И следуя этой задаче, я потихоньку превращаюсь в средневекового жителя с его нравами, моралью, взглядами на окружающую действительность. Да что там «потихоньку» — уже превратился! Остались какие-то крупицы прежнего восприятия, но рано или поздно они тоже исчезнут, окончательно закрепляя меня за данной реальностью. Хорошо это или плохо? Для выживания хорошо, для того чтобы двигаться к цели… Опять же: к какой цели?

Например, вернуться назад, к тем вещам, по которым я скучаю. Не просто же так отец мне привиделся. Это как приглашение к возврату в прошлую достаточно комфортную и интересную по моим личным ощущения жизнь. Там у меня двухкомнатная хрущёвка, какие-никакие друзья, любимая работа, интернет, служба доставки. Но всё это поверхностное, а в глубине… После смерти мамы отец нашёл другую женщину, встречается с ней, у них есть дочь. Отец живёт на две семьи, и теперь, когда я освободил нашу двушку, может позволить себе слиться с той новой семьёй окончательно и навсегда. И если я вдруг вернусь и скажу: здравствуйте, родственники… Но какое «здравствуйте», если в моей комнате поселился другой ребёнок?

Нет, им я однозначно не нужен.

А кому? Кате?

Не хочу делать высокопарных заявлений, типа, она меня предала, смешала с грязью, вытерла ноги… Может и вытерла. Но по ней я тоже скучаю. Сто́ит вспомнить её до безумия страстный взгляд, хищную улыбку, приоткрытые губы… Да-да-да… Я готов долго перечислять её внешние достоинства, ибо до сих пор они вызывают во мне судороги и жажду, однако не могу вспомнить ни одного душевного качества. Что она дала мне кроме секса? Мы ни разу не были в кино, в театре, на выставке; только любовь — страстная, дикая, животная, с криками, поломанной мебелью и злыми лицами соседей по гостиничным номерам.

Но пусть так! Я всегда был готов мириться с этой страстью. Со временем Катя остепенилась бы, сбавила напор, и мы бы жили долго и счастливо. Однако отныне вся моя долгая и счастливая жизнь у Кураева. Он забрал её у меня. Я одновременно потерял и любимую, и друга. Так что в своём времени я никому не нужен, наоборот, буду мешать.

Но… почему возвращаться именно в своё тело?

Идиотская мысль. Я не уверен, что обратный переход возможен в принципе, а уже рассуждаю о других телах, словно это костюм, который можно использовать по выбору: одеть тот в полосочку или этот с зауженной талией и стоячим воротником?

Хотя… Нужно поговорить с Николаем Львовичем. Он здесь дольше меня, он видел других попаданцев и, значит, может что-то знать…

— Господин, когда прикажете выступать?

В голосе Хруста звучала тревога. Похоже, со своими мыслями и снами я настолько отдалился от реальности, что начал вызывать у окружающих беспокойство. Рота сплотилась вокруг меня и ждала распоряжений, а я думал о чём-то не том.

Да уж…

Я выдохнул и осмотрелся. Дождь кончился, тучи медленно отступали на юг, заблестело солнце. Судя по его положению, сейчас восемь