Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов Страница 13

Я писал ей описание долго.

На листе бумаги, которую достал из планшета. Кравцово, Курская область, Анне Тимофеевне Серковой. Описание могилы её сына: где деревня, как до неё доехать с шоссе, где кладбище, в каком углу могила, кто рядом похоронен из своих. Я добавил, что командир взвода был старший сержант Ходырев и что после войны при возможности он может подтвердить место (Ходырев был жив на момент моего последнего контакта с дивизией, но воевал дальше, и я не мог гарантировать, что он будет жив после войны; этого я ей не написал).

Подписался. Поставил дату. Отдал.

Анна Тимофеевна сложила лист, положила в фотоальбом, который достала из сундука. В альбоме было мало фотографий, две или три. Видимо, она его держала больше для документов, чем для снимков.

— Подполковник.

— Да.

— У меня к вам последняя просьба.

— Слушаю.

— Заночуете у меня.

Я посмотрел на Огурцова. Огурцов чуть кивнул.

— Заночуем.

— Хорошо. Я постелю.

Ночь была тихая.

Она постелила нам в горнице на половиках, сама ушла в боковую комнату. Огурцов лёг сразу. Я лежал, смотрел в потолок.

Думал.

В голове было простое. Я приехал к одной матери одного из четырёхсот. Я не могу так ездить ко всем. Это физически невозможно. Это значит, что у меня в тетради останутся триста девяносто девять, к которым я не доеду.

Но Анна Тимофеевна сказала «это много». И она была права. Не математикой, а другим. Тем, что одна мать может узнать, как погиб её сын, и это для одной матери много, даже если для статистики мало.

Это меняло мой счёт.

Раньше я думал арифметически. Двадцать восемь ближних, четыреста общих. Это была статистика.

Сейчас понимал, что счёт другого порядка. У каждого имени в тетради есть Анна Тимофеевна. Не у каждой Анна, у кого-то отец, у кого-то жена, у кого-то ребёнок. Но у каждого есть. И мой счёт это не четыреста имён, а четыреста семей.

Это была другая величина.

Огурцов рядом дышал ровно. Спал.

Я повернулся набок, закрыл глаза.

Засыпал, думая, что если бы я мог ездить к каждому, я бы ездил. Но не могу. Тогда хотя бы к нескольким. Сколько успею до конца войны.

К концу засыпания подумал ещё одно. Конев сказал «если бы ко мне приехал такой, я бы тоже сделал». Это значит, к Коневу сын никто не привёз. Сын его погиб где-то, и Конев ничего о месте не знает, или знает мало. Если бы я мог, я бы съездил для Конева куда-нибудь. Но я не знал, куда.

Спросить у Зыкина. Зыкин расскажет.

Это была последняя мысль перед сном.

Утром Анна Тимофеевна нас накормила.

Просто. Картошка, хлеб, молоко. Сало она нарезала тонко, экономно. Я понял, что хлеба у неё немного и сало последнее. Заплатить я не мог, военным не положено брать с населения, но и не платить мне не хотелось.

Я оставил на столе кусок мыла из своего запаса. Хорошее мыло, военное, которое в деревне после войны ещё долго будет редкостью. Я положил его так, что она увидит, когда мы уедем.

Мы сели в машину. Анна Тимофеевна вышла проводить.

— Подполковник.

— Да.

— Возвращайтесь живой.

— Постараюсь.

— Старшина.

— Так точно, Анна Тимофеевна.

— И вы.

— И я.

— До свидания.

— До свидания.

Игнатов завёл машину. Мы тронулись.

В зеркало заднего вида я увидел, как она стояла у калитки. Не махала. Просто стояла и смотрела вслед, пока мы не скрылись за поворотом.

— Сёма.

— Я.

— Она крепкая.

— Деревенские все крепкие.

— Не все.

— Эти крепкие. Те, что выжили.

— Точно.

Огурцов смотрел в окно.

— Серёж.

— Да.

— Если бы я сейчас не сидел рядом с тобой, а ты приехал ко мне в Кубышево, ты говорил бы с моей матерью так же.

— Так же.

— И моя мать сказала бы «это много».

— Возможно.

— Точно. Они все одинаковые в этом.

— Знаю.

— Сёма.

— Я.

— Ты не сидел бы дома, ты был бы рядом со мной всё равно.

— Это бы зависело.

— От чего?

— Если бы я был жив, я бы был с тобой. Если бы меня не было, я бы тебя ждал в Кубышево.

— То есть в любом случае мы вместе.

— В любом случае.

Я кивнул.

Обратно ехали два дня.

В Дарницу прибыли вечером седьмого апреля. Конев сразу меня вызвал.

— Подполковник.

— Так точно.

— Съездили?

— Съездил.

— Как?

Я думал.

— Конев. Это была короткая встреча. Час разговора, чай, ночь. На утро уехал.

— И?

— И она сказала «это много».

Конев кивнул.

— Знаю.

— Знаете?

— Я в сорок втором ездил к матери моего адъютанта. Тот погиб у меня на глазах под Ржевом. Я ездил к его матери в Калугу. То же самое.

Я смотрел на него.

— Конев.

— Да.

— Я не знал, что вы тоже.

— Никто не знает.

— Зыкин сказал мне про сына.

Конев замолчал. Потом кивнул.

— Зыкин знает. Он со мной с сорок второго.

— Если хотите, я могу съездить к могиле сына. После войны.

— Я не знаю, где могила. Полевая, под Сталинградом. Скорее всего, общая.

— Если найду место, скажу.

— Если найдёте, скажете.

— Договорились.

Конев помолчал.

— Подполковник.

— Да.

— Я бы вас обнял, но мы оба не любители.

— Я знаю.

— Тогда просто кивну.

— Кивните.

Он кивнул. Один раз, коротко.

Я кивнул в ответ.

Вышел.

В нашем бараке Огурцов уже сидел у печки.

Я лёг на свою койку. Лежал.

— Серёж.

— Я.

— О чём думаешь.

— О том, что Конев сказал.

— Что сказал.

— Он адъютанта своего хоронил у Ржева в сорок втором. Ездил к матери.

— Конев тоже из нас.

— Конев тоже из нас.

— Я знал.

— Откуда?

— Я смотрел, как он смотрит. У него глаза не равнодушного.

— Я не замечал.

— Я замечал.

— Сёма.

— Я.

— У тебя такой талант не уйдёт после войны.

— Не уйдёт.

— Хорошо.

Помолчали.

Я лежал, думал. В тетради у меня появилась запись на полях странички Серкова. Карандашом, мелко, чтобы не мешало основной записи. «Заехал к матери. Анна Тимофеевна. 5 апреля