Деньги не пахнут 13 - Константин Владимирович Ежов Страница 13

— Если ты действительно так считаешь — можешь отказаться.

И сразу наступила тишина. Резкая. Оглушающая. Будто собеседника ударили по лицу. Сергей медленно провёл пальцами по холодному краю стола и продолжил ровным голосом:

— Я поднял этот вопрос только потому, что, по моему мнению, тебе может понадобиться поддержка. Вот и всё. Если она тебе не нужна… что ж. Как я уже сказал, я никого не принуждаю. Хочешь отказаться — отказывайся.

На линии долго ничего не было слышно. Только далёкий треск помех. Потому что Масаюси уже всё понимал. Прекрасно понимал. Чтобы второй и третий фонды действительно взлетели, ему жизненно необходимо имя Сергея Платонова. Ведь почему сейчас деньги вообще текут в фонд Масаюси? Потому что инвесторы в панике ищут тихую гавань, спасаясь от надвигающегося шторма в технологическом секторе.

И этой «тихой гаванью» стал именно Сергей Платонов. Именно поэтому на Visionary Fund так отчётливо отпечатано его имя. Он не просто вложил капитал — он вошёл в инвестиционный комитет и получил влияние на принятие решений. Но вот следующие фонды…

На них имени Сергея Платонова ещё нет. И если он уйдёт в сторону… Станут ли инвесторы и дальше нести Масаюси свои деньги? Спустя долгую паузу из динамика наконец донёсся приглушённый голос:

— И… какие условия на этот раз? Снова… право вето?

В Visionary Fund Сергей обладал правом вето. Это означало одно: какую бы сделку Масаюси ни выбрал, стоило Сергею в финале произнести короткое «нет» — и сделка умирала мгновенно. Именно этого Масаюси ждал сейчас снова. Очередных цепей. Но Сергей лишь спокойно ответил:

— Нет. В следующем фонде я войду только как GP. Без права голоса.

На том конце линии повисло непонимание.

— То есть…?

— Обычное вложение капитала. Примерно сто миллионов долларов.

Несколько секунд в трубке стояла абсолютная тишина. А затем прозвучало растерянное:

— Сто миллионов…?

Сумма оказалась слишком маленькой. Настолько маленькой, что Масаюси невольно замялся. Сергей тихо усмехнулся.

— Если не хочешь — можешь не брать. В конце концов, вряд ли тебе сейчас не хватает каких-то ста миллионов.

— Нет… дело не в том, что я не хочу…

Конечно не в этом. Потому что важны были вовсе не деньги. Главным было другое. Сам факт того, что Сергей Платонов вложился. Этого уже достаточно. Такое имя становилось абсолютной печатью доверия. Символом безопасности. Гарантией, способной успокоить даже самых нервных инвесторов. На нестабильном рынке люди будут думать лишь об одном:

«Если Сергей Платонов поставил на это деньги — значит, проект надёжен».

И только полностью осознав это, Масаюси осторожно, почти шёпотом, спросил:

— То есть… на этот раз действительно без условий?

Как будто бы всё могло быть настолько просто. Сергей Платонов чуть прикрыл глаза, а затем спокойно, почти с ленивой мягкостью произнёс:

— Разумеется, условия есть.

В трубке тут же раздался резкий смешок, полный мрачного торжества.

— Ну вот…! — почти рявкнул Масаюси. — Я так и знал!

Треск помех на линии неприятно резал слух. Казалось, даже воздух вокруг телефона стал тяжелее. Сергей едва заметно поморщился. Это уже начинало выглядеть несправедливо.

— Ранее я говорил лишь о том, что не стану использовать институциональные полномочия вроде права вето или утверждения решений, — спокойно пояснил он. — Но я никогда не говорил, что условий не будет вовсе.

На том конце послышался долгий усталый выдох.

— Ладно… — голос Масаюси стал тише. — Тогда какие именно условия?

За панорамными окнами медленно тонула в сумерках вечерняя линия Манхэттена. Огни небоскрёбов расплывались в стекле золотистыми полосами, а в кабинете пахло крепким кофе, холодным металлом кондиционера и дорогим табаком, въевшимся в мебель за долгие годы переговоров. Сергей медленно провёл пальцем по краю бокала.

— Ничего серьёзного. Мне нужен только пункт о свободном выводе средств по требованию.

Несколько секунд Масаюси молчал. Для фондов вроде Visionary капитал обычно запирался на долгие годы — восемь, десять, иногда двенадцать лет. Деньги становились якорем, который невозможно вытащить без последствий. А Сергей сейчас спокойно требовал право в любой момент забрать свою долю. Почему?

Причина была до предела простой. Тогда Масаюси будет вынужден слушать. Потому что, если Сергей внезапно выведет средства, рынок мгновенно почувствует кровь. Все сразу решат, что с фондом что-то не так. Именно поэтому Масаюси никогда не сможет по-настоящему игнорировать его мнение. Наконец из трубки донёсся короткий, утомлённый смешок.

— И чем это отличается от права вето?

— Отличается кардинально, — ответил Сергей. — Формально следующий фонд будет полностью твоим. Я не получу никакого административного контроля. Моё имя там — лишь знак партнёрства.

На линии вновь повисла пауза. А потом Масаюси неожиданно усмехнулся:

— То есть… ты устанавливаешь флаг… но править оставляешь мне?

Сергей на мгновение моргнул от неожиданной формулировки. Но Масаюси уже продолжал сам, медленно смакуя собственную мысль:

— Иными словами… Visionary Fund — колония. А остальные фонды — вассальные государства.

Формулировка была странной. Но, если подумать… Не такой уж плохой.

Visionary Fund действительно напоминал колонию под прямым управлением назначенного им генерал-губернатора. А будущие фонды Масаюси станут чем-то вроде зависимых государств — местные правители, собственная администрация, собственные решения… но над всеми развивается один и тот же флаг. Флаг Сергея Платонова. Судя по голосу, Масаюси уже уловил настоящую причину всей конструкции.

— Опасаешься антимонопольных проблем? Или политического давления?

Сергей едва заметно улыбнулся. Соображает быстро. И то и другое. Если одна фигура начнёт выглядеть как монополист, контролирующий весь сектор ИИ, ситуация быстро станет опасной. Америка до сих пор относилась к монополиям почти как к общественному злу.

Слишком глубоко в памяти страны сидела травма эпохи «позолоченного века», когда бароны-разбойники вроде Рокфеллера, Карнеги и Вандербильта не просто уничтожали конкурентов — они диктовали цены, покупали политиков и подчиняли себе целые отрасли.

И теперь у американцев почти на уровне инстинкта срабатывало отторжение. Монополия означала угрозу свободному рынку. Угрозу демократии. Угрозу самому устройству страны.

Стоило кому-то начать доминировать слишком явно — и государство автоматически тянулось к антимонопольному законодательству. Пока хедж-фонды ещё не попадали под такой удар. Но это «пока» не давало никаких гарантий. Особенно с учётом следующей администрации, одержимой антимонопольной риторикой.

Они никогда спокойно не позволят одному человеку полностью контролировать такую стратегическую сферу, как искусственный интеллект. Поэтому гораздо безопаснее, если вместо одной гигантской структуры появится сеть союзных