Без права на второй заход - Алексей Хренов Страница 13

Ярмарка.

Вонища от старого мотора, который крутил карусель. Он вспомнил, как сидел верхом на деревянной лошади, сжимая отполированные до блеска поручни, как круг за кругом шёл под этот самый запах, под визг ремней и скрип механизма, и как это казалось тогда самым настоящим счастьем. После такого трудно чем-то удивить, даже полётом на «Харрикейне».

В конце концов, если разобраться, что такое «Харрикейн»? Автобус. Самый обыкновенный летающий автобус. Удобства — вдвое меньше, шум — в десять раз больше, багаж девать некуда, а в такую погоду ещё и жуткая жара. Только маршрут у него хуже. Потому что на обычном маршруте хотя бы есть на что смотреть, а здесь — сплошная синяя пустота, которая продолжается гораздо дольше, чем хотелось бы. Особенно в такой день. Будто идёшь с пакетом на голове.

Сзади снова раздался треск. Мимо кабины мелькнули огненные трассы — коротко, зло, без всяких намёков на предупреждение.

Кибл даже не успел толком подумать.

Мир в его голове ярко вспыхнул — и затянулся чёрным цветом.

Вторая половина июля 1940 года. Штаб флота, Валлетта, Мальта.

Обсудив с «офицером психологического здоровья» первую часть беседы — проблемы с репродуктивным хозяйством одного из моряков и полную непричастность Кокса к его дальнейшей судьбе, — собеседники перешли к куда более неприятной теме.

Вторая же причина оказалась гораздо весомее и критичнее.

Лёха склонялся к мысли, что его подозревают в шпионаже…

Не в том, что он продался итальянцам, нет. В том, что он слишком много знает.

Несколько дней лётчики аэродрома Луки получали предупреждения о появлении итальянский самолётов, взлетали, шли на перехват, и каждый раз их самолёты оказывались там, где нужно. Не потому, что везло. Потому что указание оказывалось вполне себе точным.

И однажды, после второго за день вылета, Лёха, уставший и не выспавшийся, не подумав, ляпнул:

— Да, наш радар работает отлично. Цели выдаёт как миленький.

Теперь вот он сидел перед офицером безопасности в тесной, пропахшей потом и бумагой комнате и объяснял, откуда он, простой младший лейтенант флота, знает про радар. Секретный радар. Которого, по официальной версии, не существовало.

— Антенны над обрывом Дингли, — произнёс Лёха, стараясь не раздражаться, но раздражаясь всё больше. — Там такие мачты, что только слепой не увидит. Ну конечно, я-то верю, что это секретные радиостанции. Ой! Какие в зад… радиостанции — пальмы! Конечно, это пальмы! Такие высокие и ветвистые.

— А предупреждения — так это специально обученные слухачи. Или, может, даже нюхачи? Они по запаху определяют дальность и направление.

Особист промолчал, поджав губы.

— Вот смотрите, если бомберы идут на пяти километрах, — продолжал Лёха, чувствуя, что его несёт, — то предупреждение мы получаем примерно километров за сто и вполне себе успеваем что-то сотворить. А вот если цели низколетящие — когда итальянцы идут низко, то предупреждения чаще всего вообще нет. Почему? Потому что кривизна земли и мёртвая зона. Ваш «нюхач» не видит цель вообще.

Он взял листок и, добавив капель воображаемой валерьянки к полному шоку особиста, нарисовал картинку: кривую линию земли, примерную диаграмму направленности радара и маленький самолётик, летящий у самой воды, в спасительной тени горизонта.

— Вот здесь он появляется, — Лёха поставил крестик. — Когда уже поздно.

Особист смотрел на рисунок, потом на Лёху, потом снова на рисунок.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я понял ваши идеи.

Тут уже Лёха промолчал.

— Младший лейтенант Кокс, — особист выпрямился, взял со стола бумагу и пододвинул её к Лёхе. — Я вынужден обязать вас подписать этот документ о недопустимости разглашения сведений, составляющих государственную тайну. Впредь.

Лёха взял ручку.

— И, — особист замялся на секунду, — какое у вас образование, лейтенант Кокс?

Вопрос застал Лёху врасплох. Он ожидал чего угодно — выговора, ареста, повторного допроса, — но только не вопроса об образовании.

— В смысле?

— В прямом. Школа, колледж, университет? Физика? Радиотехника?

— Нет, что вы, — осторожно произнёс наш прохиндей, ступая на очень тонкий лёд. — Лётная школа. И год войны. Этого достаточно, чтобы отличать мачты от пальм.

— Лётная школа… — повторил особист. — И вы рисуете такие интересные схемы.

Он взял листок, перевернул его, посмотрел на просвет, положил обратно.

— Можете идти, младший лейтенант Кокс. И впредь… — он запнулся, подбирая слова, — постарайтесь быть менее осведомлённым. Хотя бы внешне.

16 июля 1940 года. Поле в окрестностях Марсаскалы, Мальта.

Кабинет винг-коммандера Йонаса пах кофе, табаком и тем особым запахом, который появляется, когда в одной комнате слишком долго находятся люди в форме.

Лёха вошёл, щёлкнул каблуками и замер по стойке «смирно», хотя внутри у него уже всё скрутило каким-то нехорошим предчувствием. Йонас не вызывал просто так.

— Кокс, — винг-коммандер поднял глаза от бумаг и несколько секунд смотрел на него так, будто решал, как сказать понеприятнее. — Есть информация о потере вашего самолёта.

Лёха помолчал.

— Забирайте штабной «Остин», — Йонас кинул на стол ключи. — Поезжайте в район Марсаскалы. Поле недалеко от… — он сверился с картой, — от поворота на Зейтун. Разведка уже там, но нужен человек, который знает матчасть. Посмотрите, что осталось. Доложите.

— Есть, сэр, — Лёха взял ключи, развернулся и вышел, не задавая лишних вопросов.

Дорога заняла минут двадцать. «Остин» пылил по просёлкам, подпрыгивая на колдобинах, и Лёха всю дорогу сжимал руль так, что костяшки побелели. Мысли путались, но он гнал их прочь.

Он увидел дым ещё издалека — чёрный, жирный, какой бывает только когда горит авиационный бензин и резина. Потом показались фигуры — солдаты в форме оцепили место, кто-то ходил с блокнотом и записывал.

Лёха заглушил мотор, вышел. Жара ударила в лицо, смешанная с запахом гари, горелого металла и ещё чем-то сладковатым, от чего желудок попытался сделать кульбит.

Он пошёл вперёд и увидел свой самолёт.

Точнее, то, что от него осталось.

Его 23-й «Харрикейн» лежал на боку, вмятый в землю, как консервная банка под сапогом великана. Фюзеляж разорвало при ударе, двигатель ушёл вперёд и наполовину зарылся в известняковую крошку. От крыльев остались искорёженные лохмотья, обшивка обгорела, облупилась, и только в нескольких местах ещё угадывались