Правнук Петра - Алексей Лапышев Страница 12

Я открыл глаза.

Снег за окном всё так же падал.

Аня сидела рядом, задумчивая, тихая.

— Нэйро нас слышит? — спросила она.

Я коснулся кулона под рубахой.

Тот был тёплым.

Едва заметно.

— Думаю, да.

— И молчит?

— Копит язвительность.

Внутри сознания словно щёлкнуло.

Потом раздался знакомый голос.

— Я не коплю язвительность. Я систематизирую наблюдения.

Я замер.

Аня резко выдохнула.

— Нэйро?

— На связи. Частично. С перебоями. И сразу предупреждаю: местные условия отвратительны, энергетический фон нестабилен, ваш организм имеет ряд досадных биологических ограничений, а господин Дан уже успел нарушить три моих базовых рекомендации.

— Какие? — спросил я.

— Не перегружать новое тело. Не привлекать внимания прислуги. Не делать вид, что вы бессмертны.

Аня медленно повернула ко мне голову.

— Три за одно утро?

— Это был насыщенный день, — сказал я.

— Он неисправим, — сухо заключила Нэйро.

Мы с Аней переглянулись.

И рассмеялись.

Тихо.

Счастливо.

А потом она придвинулась ближе и спросила:

— Ну что, привык?

Я посмотрел на неё.

На её новые, знакомые глаза. На рыжую прядь, выбившуюся из ленты. На тонкую ладонь, лежащую поверх моей.

— Привыкаю, — признался я. — Но есть кое-что, что не меняется.

— Что же?

Я наклонился к ней.

— Я тебя люблю. И ты всё равно узнала меня. Сквозь этот облик. Сквозь время. Сквозь весь этот безумный мир.

Аня несколько секунд смотрела молча.

Потом гордо вскинула подбородок.

— Конечно узнала. Я же такая.

— Какая?

— Твоя.

Сказала — и тут же смутилась от собственной прямоты. Совсем чуть-чуть.

А потом улыбнулась.

— Ну что, будем дальше привыкать?

— К России?

— К этому тоже.

Она поцеловала меня первой.

За стенами большого дома жили своей жизнью слуги и охрана. По Петербургу ехали кареты. В зимнем воздухе звонили колокола. Во дворцах шептались люди, ещё не знавшие, что совсем скоро их привычный мир начнёт рушиться.

А здесь, в маленькой тёплой комнате, среди тяжёлых занавесей, старинной мебели и снега за окном, были только мы.

Я обнял её крепче.

И на короткое, драгоценное мгновение позволил себе не думать ни о престоле, ни о гвардии, ни о войне, ни о врагах.

Только о том, что она жива.

Что я жив.

Что мы снова нашли друг друга.

А завтра можно будет спасать империю.

Глава 4. Ближний круг и снова проверка

1 °Cентябрь 1761 года.

Санкт-Петербург.

Дворец Шереметевых

Неделя в Петербурге пролетела так, будто её и не было.

Сначала — обустройство, бесконечные визиты лекарей, которым очень хотелось понять, как смертельно больная девушка вдруг начала ходить, смеяться, есть за двоих и спорить с мужем. Потом — письма, разговоры, осторожные приглашения, взгляды, в которых читалось всё сразу: любопытство, недоверие, надежда.

А ещё была столица.

Сырая, ветреная, величественная и пока ещё молодая. Петербург пах Невой, мокрым камнем, дегтем, конским потом, дорогими духами и дымом тысяч печей. Он не был похож на город, который можно полюбить с первого взгляда. Слишком правильный, слишком холодный, слишком построенный наперекор земле, воде, морозу и человеческому здравому смыслу.

Но в этом было что-то настоящее.

Город стоял на болоте и говорил Европе:

— А вот теперь попробуй не считаться со мной.

Мне такие города нравились.

Особенно когда я понимал, что однажды придётся делать их ещё сильнее.

— Ты опять думаешь о государстве? — спросила Аня, стоя перед большим овальным зеркалом.

Она была в светлом платье с золотистой вышивкой по рукавам. Рыжие волосы собрали высоко, оставив у висков несколько непослушных прядей. Выглядела она так, что я на несколько секунд действительно перестал думать и о государстве, и о гвардии, и о престоле, и даже о том, сколько у нас осталось времени до зимы.

— Нет, — честно ответил я.

Она поймала мой взгляд в зеркале и улыбнулась.

— Врёшь.

— Сейчас — нет.

— Дан.

— Ань.

Она фыркнула, повернулась ко мне и медленно поправила кружево на перчатке.

— Нас сегодня будут рассматривать.

— Нас уже неделю рассматривают.

— Сегодня — по-настоящему. Это не случайные люди, не любопытные дамы и не доктора, которые думают, что я обязана сообщить им рецепт собственного чудесного исцеления.

— Его я и сам не знаю. — Я усмехнулся. — Хотя Нэйро наверняка составила бы такой список лекарств, от которого половина Петербурга умерла бы от зависти, а вторая — от несварения.

— Она опять вчера ругалась?

— Она не ругается. Она выражает высокоорганизованное недовольство качеством доступной ей реальности.

— Бедная Нэйро.

— Не жалей её. Она в этот момент наверняка считает, сколько раз я нарушил технику безопасности за последние сутки.

— И сколько?

— Много.

— Вот видишь.

Я подошёл ближе, взял Аню за руки.

— Волнуешься?

Она чуть пожала плечами.

— Немного. Я ведь знаю, кто они. Вернее, знаю, кем станут. Но пока это просто люди. Семьи. Старики, молодые, дети, слуги, привычки, гордость, обиды… И мы должны войти к ним так, чтобы они захотели идти с нами дальше.

— Не сразу все захотят.

— Я знаю.

— И не все будут верны.

— Это тоже знаю.

Она посмотрела прямо мне в глаза. Спокойно. Без лишних слов. Именно так она смотрела всегда, когда речь заходила о чём-то по-настоящему важном.

— Но сегодня мы увидим первых, — сказала Аня. — Тех, на кого можно будет опереться.

Я кивнул.