Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха Страница 12

К лагерю беженцев мы вышли неожиданно. Честно говоря, учитывая, что проводников я обещал прислать им еще вчера, надежды застать их на месте почти не было. Но жители Денисовки почему-то нас дождались. Видимо, соваться в глубь леса наобум с пожитками, бабами и детьми, да еще и без оружия, они сочли чистым самоубийством, да и идти им было попросту некуда. Вот и сидели на месте, вцепившись в мое обещание как в последнюю соломинку.

Первой мы заметили Глашу. Изможденная, ссутулившаяся, она бродила по кромке леса, собирая в подол выцветшего фартука первые мелкие ягоды земляники да кислицу. Я с трудом подавил глухое раздражение: ну что за беспечность! Мирные совершенно не умели прятаться. Расхаживать вот так на виду, ломая ветки и оставляя следы на подступах к своему укрытию… То, что каратели их здесь до сих пор не обнаружили, было просто немыслимым везением.

Увидев меня, Глаша шумно выдохнула, едва не рассыпав свой нехитрый урожай, порывисто шагнула навстречу и крепко, по-матерински обняла.

— Дзякуй Богу, живенький… А мы ужо думали, всё, с концами… — выдохнула она, отстраняясь и смахивая тыльной стороной ладони испарину со лба. При этом ее покрасневшие глаза лихорадочно бегали, заглядывая мне за спину, обшаривая фигуры моих бойцов с такой отчаянной, больной надеждой, что у меня защемило сердце. Она явно искала Нину.

Я набрал в грудь воздуха, чтобы ответить, как вдруг из-за моей спины раздался тонкий, срывающийся голосок:

— Тётя Глаша…

Из-за спин наших бойцов нерешительно шагнула Нина. Тоненькая, какая-то удивительно нежная, со светлыми прядями, выбившимися из-под платка. В её больших, ясных глазах, где обычно читалась не по годам взрослая тревога за каждого в нашем отряде, сейчас застыло ошеломленное неверие. Девушка вдруг выронила свой узелок и, оступаясь, бросилась вперед.

Лицо Глаши дрогнуло. Неверие сменилось узнаванием, а затем поляну огласил такой пронзительный, рвущий душу крик, что у меня перехватило горло.

— Ниначка… Крывиначка мая… Живая!

Они столкнулись посередине поляны. Глаша сгребла племянницу в охапку, прижала к себе так, словно хотела заслонить от всего света. Обе зарыдали — в голос, страшно, навзрыд, выплескивая весь пережитый ужас. Глаша судорожно целовала ее макушку, зарываясь лицом в светлые волосы, гладила по худым, вздрагивающим плечам. А Нина, вмиг растеряв всю свою горькую, выстраданную в лесах взрослость, только мотала головой, отчаянно цепляясь за тетку и утыкаясь лицом в ее старую кофту, пока слезы градом катились по ее перепачканным щекам.

— Степан жа казал, што живая ты, а я усе равно до конца не верила… Думала, нема тябе больше… — причитала Глаша, задыхаясь. — Столько часу ни весточки… Думала, сгинула ты в том Чырвоном Березе, замордовали ироды!

— Жива я, тёть Глаша, жива! — захлебывалась Нина. — Меня Степан и Мартын спасли, из лагеря вывели! А я знала, верила, что вас спасут! Что вы успеете уйти из Денисовки, когда немцы пошли!

— Нема больше Денисовки, детка… Усе в воздух узлетело, сами и узорвали, каб врагу не досталося. А мы уйти поспели, усе живые… Главное, што ты знайшлася… Божечка, живая!

Вокруг стояла мертвая тишина, только кто-то из подошедших на шум беженок тихо заголосил в толпе. Я отвел глаза и наткнулся взглядом на Лизу. Она стояла неподвижно, изо всех сил сжимая ремень трехлинейки, а по ее бледным, заострившимся щекам катились беззвучные слезы. Она будто бы даже не обращала на них внимания: слезы капали прямо на гимнастерку, а она просто смотрела, как две чудом вырвавшиеся из ада женщины намертво вцепились друг в друга. Я всем нутром чувствовал, о чем она сейчас думает. О своих. От них ведь уже так давно не было ни единой весточки. Там, в осажденном блокадном Ленинграде, остались ее мать и брат, и эта мучительная неизвестность изо дня в день выматывала ей душу.

Наконец Глаша немного отстранилась. Взяла лицо Нины в огрубевшие ладони, заглянула в глаза, словно проверяя, не мерещится ли. Затем медленно повернулась ко мне:

— Дзякуй тебе, Степан, — сказала она так просто и глубоко, что слова эти весили больше любых орденов. — Дзякуй, што сберег.

Я не нашел, что ответить. Просто коротко кивнул.

Тем временем на крики и плач стали стягиваться остальные. Беженцы вылезали на свет — уставшие женщины, хмурые старики, притихшие дети. Они смотрели на нас с настороженной надеждой.

Глаша, не выпуская руки Нины, оглядела нас и тревожно ахнула:

— Степан, а што ж стряслося? Уходили ж целые, а возвернулися вона какие… побитые да раненые. Што ж приключилося?

— Нарвались на засаду, — коротко ответил я, решив не вдаваться в подробности, а после вышел на середину поляны.

Десятки настороженных, полных тревоги и одновременно надежды взглядов мирных жителей разом устремились на меня, ловя каждое движение.

Костыль мягко погрузился в пружинящий лесной мох. Лиза встала рядом, привычно положив руку на ствол трехлинейки. По моему короткому кивку Мартын, Игнат, Роза и Янык молча разошлись по краям, беря подходы под прицел.

Я обвел взглядом измученных людей. Взрослых здоровых мужиков тут, понятное дело, не было.

Хотя некоторые кадры в этой толпе откровенно удивили. Мелькнула пара крепких, вполне призывного возраста фигур. Наверняка из окруженцев — таких по деревням да хуторам еще немало прячется. Отсиживались по погребам да за бабьими юбками прятались, пока немцы порядки наводили. И каждый раз, когда я встречался с ними взглядом, они тут же прятали глаза, спешно отворачивались в сторону, делая вид, что страшно заняты своими делами. Стыдно? Ну еще бы, перед хромым командиром пацаном и раненой девчонкой с винтовкой — попробуй не сгори со стыда.

— Значит, расклад такой, — негромко, но с расстановкой сказал я. — До вечера у нас привал. Сниматься будем ближе к закату. Место здесь глухое, так что пока отдыхайте, набирайтесь сил. Но когда двинемся, мне понадобятся те, у кого эти силы еще остались. Парни постарше, бабы покрепче — выходите вперед. Будете помогать тащить припасы, раненых и маленьких детей. Ну а если кто уже созрел, чтобы с оружием в руках счет фашистам выставить — милости прошу ко мне в отряд.

Толпа качнулась. Первым вперед шагнул дед Рыгор. За ним, неловко переглянувшись, вышли несколько безусых парней. Потом две женщины в легких, выцветших на солнце косынках. Помявшись, отделились от толпы и те самые окруженцы, так и не посмев взглянуть мне в