Снарядный голод - Константин Градов Страница 12

цеха были видны сверху, как поле с высоты, — и с этой высоты особенно ясно было, до чего разные два этажа у одного дела. Внизу, в чаду, бабы и подростки по двенадцать часов гнали вал за паёк да за карточку. Здесь, наверху, было тепло и чисто, лежали ковры, стоял на столе серебряный письменный прибор, и пахло не окалиной, а хорошим табаком. Между этими двумя этажами и текла та река снарядов; и понятно было без слов, на котором из них она по дороге мелеет.

— Пришли! Вот и славно. — Он повёл рукой на окно, на цеха. — Любуйтесь. Это, голубчик, и есть нынешняя война — не окоп ваш, простите, а станок, сталь, тысяча рук.

С ним в конторе был ещё один — хозяин, вернее, распорядитель заводского правления, некто Ратаев: плотный, гладко-деловой, с золотой цепочкой поперёк живота, из тех новых людей, что поднялись на военных заказах из ничего и знали это про себя, и не стыдились. Мою обтёртую шинель он удостоил беглого взгляда: в этом доме я не покупал и не продавал, всего лишь пришёл от хозяйского приятеля.

— С фронта? — Он не поднялся. — Похвально. Мы для фронта и работаем, не покладая. Даём столько, сколько до нас никто не давал. — Он назвал цифру — сколько тысяч снарядов в месяц, — и цифра была велика, и он выговорил её с законной гордостью человека, чья река и вправду текла. — Казна довольна. Одно плохо, — он поморщился, — придирки. Приёмка нынче лютует. Ставят нам палки в колёса, а фронт-то ждёт.

— Приёмка? — переспросил я.

— А вот пойдёмте, сами увидите, — сказал Лощинин мягко. — Как раз кстати. Нынче Тураев партию смотрит. Полюбуетесь на нашего цербера.

И мы пошли — смотреть цербера.

Цербер сидел в отдельной, голой, холодной каморке при сборочном цехе — за столом, заваленным не бумагами, а железом: стаканами снарядов, дистанционными трубками, взрывателями, лекалами, весами, — и был он мне с первого взгляда роднее всех, кого я встретил в этом городе за неделю.

Штабс-капитан Тураев, военный приёмщик от артиллерийского ведомства. Немолодой, сухой, в кителе не новее моего, он не поднялся навстречу начальству — только глянул поверх лекала, которое держал в руках, коротко, без подобострастия, и вернулся к делу. Перед ним на столе стояла раскрытая партия — ящик дистанционных трубок и он брал одну за другой, вставлял в поверочный прибор, крутил, глядел, откладывал: годную — направо, негодную — налево. Налево ложилось много.

Я стоял и смотрел, как он работает, и работа эта была мне понятна и близка, как своя. Он не придирался — он мерил. У всякой вещи на его столе был свой закон, записанный в лекале, в весах, в приборе, и он этот закон прикладывал, не спеша и не жалея. Взял стакан снаряда — взвесил на руке, потом на весах, глянул в таблицу: недовес, налево. Приложил калибр к пояску другого — калибр не пошёл, обжим кривой; такой в казённик либо не войдёт, либо войдёт с натугой и сорвёт нарезы: налево. Третий провёл ногтем у донца, нашёл волосяную трещину, глазом не видную, — налево. Он читал железо, как я привык читать поле: по риске, по мелочи, по тому, что непосвящённому пустяк, а на деле — жизнь или смерть в ту минуту, когда пустяк сработает.

— Ну что, Пётр Кузьмич, — окликнул от порога Ратаев, деланно-весело. — Милуешь нынче или казнишь?

— Смотрю, — отозвался Тураев, не отрываясь. — Пока казню. Партия скверная.

— Да чем же скверная-то?

Тураев отложил прибор. Взял из левой кучи трубку, поднёс к моим глазам — не к Ратаевским, а к моим, будто угадав во мне единственного тут, кто поймёт.

— Вот, глядите, коли с фронта. Дистанционная трубка. Ей положено гореть ровно — столько-то секунд, и разрыв. От этого зависит, где рванёт шрапнель: над головой у неприятеля, как надо, — или за версту, впустую, или, того хуже, над своими. А состав в ней запрессован криво, с раковинами. — Он показал срез, и я увидел в порошковом столбике пустоты, каверны. — Такая трубка горит не ровно, а рывком: то быстрей, то медленней. Стало быть, разрыв — где придётся. Из сотни таких доброго боя не получит ни одна батарея. А их тут в партии — половина такая.

Я поглядел на ящик, из которого он брал трубки. На торце по трафарету стоял номер — и номер этот я знал наизусть. Партия семнадцатая. Наряд четыре тысячи сто двадцать семь. Та самая, что застряла на узле под брезентом; та, что по верхней бумаге числилась почти доставленной; та, что Лощинин обещал фронту прежде, чем завод успел её сделать. Вот она где догнала меня — не вся уехала. Часть её лежала тут, в левой куче, и звалась «брак».

Я взял трубку из его пальцев и поглядел сам. И у меня похолодело внутри — не от каморки, в ней было и правда холодно, а от узнавания. Я вспомнил, как шрапнель нашей батареи раскрывалась то раньше срока, то уже за неприятельской цепью, и мы, пехота, кляли пушкарей, пушкари кляли наводчиков, а наводчики — себя. Был там наводчик Хомяков — божился, что ставит трубку и кладёт точно, а облачко разрыва гуляло по дальности. Его за то песочили, а он чуть не плакал от обиды. Наводчики могли ошибаться, ветер мог менять полёт, но такая каверна добавляла свою, невидимую ошибку ещё до выстрела. Ранний разрыв над своими; поздний — уже за целью. Рождался он не в бою, а здесь, на этом столе, и звался «партия скверная».

— И много бракуешь? — спросил Ратаев, уже без веселья.

— Половину. — Тураев отложил прибор. — И приму только половину. Остальное — переделывать.

Ратаев потемнел.

— Переделывать. А сроки? У меня контракт, у меня неустойка, у меня казна за спиной. Ты мне партию завернёшь — я месяц потеряю, а фронту месяц ждать. Тебе что дороже, Пётр Кузьмич: чтоб по бумажке всё гладко, или чтоб снаряд на фронте был?

— Мне дороже, — сказал Тураев ровно, — чтоб снаряд, что на фронте будет, — рвался где надо, а не над своими.

— Ну, это мы ещё поглядим, — сказал Ратаев и оборотился к Лощинину — не к приёмщику, а к Лощинину, — и в том, как он оборотился, было всё: