Год урожая 2 - Константин Градов Страница 12

— Но?

— Но — бумага существует. И копия, — Сухоруков посмотрел на меня значительно, — копия, подозреваю, ушла в область. К Фетисову.

Фетисов. Я ждал этого имени — и вот оно прозвучало. Замзав сельхозотделом обкома. Человек, о котором я знал пока мало — контуры, тень, намёк. Друг Хрящева. Однокашник по партшколе. Тихий, аккуратный, обтекаемый. Из тех чиновников, которые никогда не кричат, никогда не угрожают — но бумаги подписывают нужные, проверки организуют вовремя, и результат всегда один: виноватый найден, система сохранена.

— Фетисов — это серьёзно? — спросил я напрямую.

Сухоруков взял очки со стола. Надел. Посмотрел на меня поверх — по привычке, машинально.

— Фетисов — это обком. Обком — это другой уровень. Я — район. Район я контролирую. Обком — нет. — Он помолчал. — Пока — Фетисов ничего не сделает. Результат — на твоей стороне. Область довольна. Но если ты оступишься, Павел Васильевич… если встречный план не выполнишь, если скандал какой… тогда — эта бумага, — он кивнул на лист на столе, — всплывёт. И — не я буду решать.

Вот. Вот она — формула. Пока ты побеждаешь — ты защищён. Результат — твой щит. Но стоит споткнуться — и все бумаги, все жалобы, все «сигналы» достанут из ящиков, сложат стопочкой и положат на стол человеку, который решает судьбы. В корпоративном мире это работало точно так же: пока ты приносишь прибыль — тебя прикрывают. Как только провалился — вспоминают все грехи, включая ту историю на корпоративе три года назад.

— Понял, Пётр Андреевич, — сказал я. — Спасибо, что показали.

— Я тебе не показывал, — сказал Сухоруков. — Ты ничего не видел. Это — внутренняя корреспонденция.

— Конечно. Ничего не видел.

Он кивнул. Я встал. Пожали руки.

На выходе из кабинета я остановился. Повернулся.

— Пётр Андреевич. Один вопрос. Хрящев — сам додумался или Фетисов подсказал?

Сухоруков помолчал. Долго — секунд пять, что для него было вечностью.

— Хрящев, — сказал он наконец, — умеет писать жалобы. Но — «нездоровая конкуренция между тружениками социалистического сельского хозяйства» — это не его словарь. Это — обкомовский.

Вот и ответ. Хрящев — рука. Фетисов — голова. Пешка делает ход — но ход подсказан ферзём. Классическая схема: провинциальный начальник жалуется, областной покровитель использует жалобу как инструмент. Если не сработает — жалоба «не имела основания». Если сработает — «вот видите, сигнализировали, не прислушались».

Я вышел из райкома. Толик ждал. УАЗик чихнул мотором и повёз меня домой — в Рассветово, в правление, к блокноту и карандашу.

В машине я думал. Не о Хрящеве — с ним всё ясно. Завистник, обиженный, опасный, но — предсказуемый. Действует по шаблону: переманить кадры, написать жалобу. Дальше — проверка. ОБХСС или что-нибудь в этом роде. Стандартный набор советского интригана.

Я думал о Фетисове. О человеке, которого ни разу не видел, но чьё присутствие уже чувствовалось — как запах дыма, когда пожар ещё не виден. Фетисов — другого калибра. Хрящев — районная рыба. Фетисов — областная. И если Хрящев действует из злобы — Фетисов действует из расчёта. А расчёт — опаснее злобы. Злоба ошибается. Расчёт — реже.

Но — это потом. Сейчас — работа. Посевная-80. Залежи. Коровник. Подряд. Каждый центнер — мой аргумент. Каждый процент перевыполнения — мой щит. Результат — единственное, что защищает от бумаг, жалоб и обкомовских ферзей.

Хрящев начал войну. Ладно. Война — так война. Только воюем мы по-разному: он — бумагами, я — центнерами. И посмотрим, чья арифметика сильнее.

Глава 4

Письмо пришло в четверг.

Обычное солдатское письмо — треугольник из тетрадного листка, помятый, с расплывшимся штемпелем полевой почты и корявым почерком, который не менялся у Андрея Кузьмичёва с третьего класса, когда Валентина — тогда ещё молодая учительница — отчаялась его исправить и махнула рукой. «Этот мальчик будет писать как курица лапой, но считать — как профессор», — сказала она Тамаре на родительском собрании. Оба прогноза оправдались.

Я узнал о письме вечером, когда зашёл к Кузьмичам — по делу, обсудить график зимних работ и распределение техники для залежей. Тамара открыла дверь — и по лицу её, по припухшим глазам и одновременно по улыбке, я понял: письмо.

— Палваслич, проходите! Чай будете? С пирогами — свежие, с капустой.

Пироги Тамары — отдельная статья расходов моей диеты. Каждый визит к Кузьмичам — плюс полкило, и это при том, что я за год сбросил восемь. Отказаться невозможно — Тамара воспринимает отказ от пирога как личное оскорбление, сопоставимое по тяжести с оскорблением Родины.

— Буду, Тамара Ивановна. Спасибо.

Кузьмич сидел за столом в горнице — там, где у них «парадная» часть дома: скатерть белая, герань на окне, фотография Андрея в армейской форме на комоде, рядом — фотография Любы с мужем и внуком. Семейный иконостас, только вместо икон — люди.

— Палваслич! — Кузьмич поднялся, пожал руку. Крепко, как всегда — рука-лопата, в которой моя терялась, как мышь в капкане. — Садись. Андрюха письмо прислал.

— Читай, — сказал я.

Кузьмич достал треугольник. Развернул. Откашлялся — как перед докладом на собрании, только голос другой: мягче, тише, с хрипотцой, которая появлялась у него только когда речь шла о семье.

«Здравствуйте, мама и папа. Пишу вам из части, у нас всё нормально. Кормят хорошо — каша, щи, иногда даже котлеты дают. Учения проходим — стреляем, бегаем, марш-броски. Командир у нас нормальный, не злой, но строгий. Ребята хорошие, есть один из Курска — Витька Самохин, вместе держимся. Мам, пришли пирогов, а? С капустой, как ты умеешь. И носки шерстяные — здесь холодно, Дальний Восток — это не Курская область, тут ветер такой, что уши отваливаются. Пап, как колхоз? Слышал от ребят, что у вас урожай хороший был. Молодцы. Скучаю. Андрей.»

Тамара, стоявшая в дверях кухни, вытирала глаза полотенцем. Привычка — при каждом письме. Не от горя — от того, что жив, здоров, пишет. Материнская тревога, которая не отпускает, пока сын не вернётся и не сядет за этот стол, и не возьмёт пирог с капустой, и не скажет «мам, вкусно». А пока — письма. Треугольники. Корявый почерк. «Скучаю. Андрей.»

— Хороший парень, — сказал я. И — имел в виду.

— Хороший, — кивнул Кузьмич. Сложил письмо. Бережно, по сгибам. Убрал в карман —