Дикое поле - Ник Тарасов Страница 12

Григорий не успокоился. Он изменил тактику.

Поняв, что открытая конфронтация грозит ему очередным купанием в навозе (а этот урок он усвоил крепко, судя по тому, как дёргался его глаз при виде меня), он перешел к партизанской войне. Информационной войне, если быть точным.

Это началось вскоре после запуска моего «производственного цикла» по вывариванию тряпок. Я шел через плац к кузнице — нужно было заказать у местного кузнеца перегонный куб, хотя бы примитивный, и слышал шепотки за спиной.

— … Бабьи это всё дела, говорю тебе, — доносился сиплый голос одного из прихлебателей Григория. — Нормальный казак саблю точит, коня холит, а этот? Тряпки в котле варит, как прачка Дуняша. Тьфу! Срамота.

— Да уж, — поддакивал второй. — Глядишь, скоро юбку наденет и пойдет с бабами из хутора на речку белье полоскать.

Я не оборачивался. Я просто фиксировал информацию. «Черный пиар», классика жанра. Цель — дискредитация лидера через подрыв его маскулинности. В суровом мужском коллективе того времени обвинение в «женском поведении» — это серьезный удар по репутации. Григорий бил точно.

Он не просто злословил. Он создавал нарратив. «Семён не воин, Семён — баба». Этот месседж транслировался на привалах, в очередях за кашей, в караулах. Григорий с пеной у рта доказывал молодняку, что настоящий казак должен быть грязным, вонючим и страшным, а вся эта моя чистота — от лукавого и слабости духа.

В какой-то момент количество перешло в качество.

Я как раз контролировал процесс сушки очередной партии бинтов, когда к лекарской избе подошел Григорий собственной персоной. Он был не один, с ним ошивалась пара вечно пьяных «стариков», которые до сих пор косо смотрели на мои методы лечения.

Григорий остановился, демонстративно сплюнул, едва не попав на чистую ткань.

— Ну что, хозяюшка? — осклабился он. — Бельишко сохнет? Может, тебе еще и прялку принести? А то сидишь тут, скучаешь, пока братья валы насыпают.

Я медленно, очень медленно повернулся к нему. В руках у меня была палка, которой я ворошил тряпки в котле.

— Ты, Гриша, я смотрю, эксперт по женским делам? — спросил я ледяным тоном. — Часто, видать, с бабами тряпки стираешь, раз так хорошо в этом разбираешься.

— Ты зубы не заговаривай! — рявкнул он, чувствуя поддержку за спиной. — Люди смеются! Десятник, тьфу! Вместо того чтобы саблей махать да бойцов учить, он в грязных портах и онучах ковыряется. Позоришь сотню!

Я шагнул к нему. Он инстинктивно дернулся назад, рука потянулась к сабле.

— Позорю? — переспросил я тихо. — А когда твой дружок Савка с гнилой ногой подыхал, ты где был? За петухами пьяный гонялся? А я дерьмо из его раны вычищал. И жив Савка. И в строю.

— Да это так, повезло… — буркнул один из стариков.

— Повезло? — я резко развернулся к нему, тот аж присел. — В лотерею везет. А тут — наука.

Я снова повернулся к Григорию.

— Слушай сюда, стратег лавочный. Война — это не только саблей махать и бухать. Война — это когда твои люди живы и здоровы, а не валяются в горячке. Если ты этого не понимаешь — ты дурак. И опасный дурак.

— За дурака ответишь… — прошипел Григорий.

Я не стал ждать. Дискуссия затянулась, а аргументы в виде слов здесь работали плохо. «Агрессивные переговоры», пункт второй: физическое воздействие с целью закрепления материала.

Я не стал бить в лицо. Это оставляет следы и выглядит как драка. А мне нужно было воспитательное воздействие.

Резкий шаг вперед. Сокращение дистанции. Григорий попытался выхватить саблю, но я перехватил его руку еще на движении. Короткий, сухой удар кулаком под дых. Точно в солнечное сплетение.

Он даже не охнул. Воздух с сипом вырвался из его легких, глаза полезли на лоб. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

Я чуть склонился к его уху, пока он пытался вдохнуть.

— Еще раз увижу, что плюешь рядом с чистым — заставлю языком слизывать. Понял?

Он судорожно кивнул, лицо его налилось кровью.

— И насчет бабьих дел… — добавил я, отпуская его руку. — Когда в следующий раз будешь языком чесать, помни: этот кулак, который тряпки варит, тебе внутренности так отобьёт, что срать кровью будешь. Свободен.

Григорий, шатаясь и держась за живот, поплелся прочь. Его свита поспешила за ним, уже не так уверенно гогоча.

Инцидент был исчерпан тактически, но не стратегически. Я понимал: позиция у меня шаткая. Я десятник, а не есаул и не сотник. Самоуправство мне прощали до поры до времени, пока был эффект новизны и поддержка бати-сотника. Но батя лежал пластом, а авторитет в условиях хаоса — вещь зыбкая.

Если я сейчас перегну палку, начну махать саблей направо и налево — меня просто спишут. Устроят «несчастный случай» на охоте или в дозоре. Здесь это просто. Но и потакать саботажу было нельзя.

Вечером, вернувшись в отдельную комнату бывшего «приёмного кабинета» в лекарской избе, которая теперь служила мне и штабом, и ночлегом (спать в общем курене со живностью, которая ползает и кусает, я категорически отказался), я обнаружил неладное.

Мой мешок. Тот самый, где лежал мой личный скудный скарб: запасная рубаха, огниво и самое ценное — мой дневник, который я начал вести на аккуратных обрывках бересты, записывая планы и наблюдения.

Внезапно? Сам с себя удивляюсь.

В один из первых же дней в остроге я понял простую вещь: если уж меня занесло в XVII век, то происходящее вокруг слишком интересно, чтобы доверять его одной только памяти, а других носителей информации, кроме бересты и собственной головы, у меня здесь всё равно не было. Поэтому, вот так.

Узел был завязан иначе. Не тем характерным узлом, которым вязал я. Кто-то рылся в моих вещах.

Холодок пробежал по спине. Не страх, вовсе нет. Мобилизация.

«Промышленный шпионаж», — хмыкнул я про себя. — «Или попытка подбросить компромат. А то и вовсе какую-нибудь чумную крысу закинули».

Я аккуратно развязал мешок. Покрутил внутри палочкой во все стороны — живности не было. И вроде всё на месте. Но «берестяные грамоты» лежали не в том порядке. Кто-то искал… что? Монеты? У меня их нет. Ценности? Тоже мимо.

Искали слабость. Или повод.

А это значило одно: внутренняя война перешла в «горячую»