Мукденский перелом - Арсений Громов Страница 11

— Понимаю.

— Ну хорошо. — Ржевский потёр переносицу второй раз. — Тогда подготовь бумагу. Я тебе на ней половину сделаю. Половину расчётной части. Тактическое обоснование — твоё, потому что артиллерист не имеет права в рапорте писать слова «штурмовая тактика» и не должен. Снабженческое обоснование — мы с тобой поделим: я дам потребные нормы, ты — основание. И тогда я работаю.

Волков ничего не ответил вслух. Он отложил это как пятую строку под четырьмя.

* * *

После полудня в штабную палатку зашёл Курапов.

Курапов был фельдшер старого выпуска: лет сорока пяти, ростом ниже среднего, с короткой жёлтой бородой и руками настолько мытыми, что казались светлее лица. Полевая сумка через плечо — кожаная, по виду шитая на заказ; в сумке он держал не чудотворные средства, а ровный список и две тетради.

— Ваше высокоблагородие. Курапов, фельдшер батальона. Прошу разрешить — отчёт по санитарной части.

— Прошу, фельдшер.

Курапов сел не на табурет, а на угол скамьи — ровно так, как сидят люди, которые предпочитают записывать стоя, но если начальство сажает — садятся, чтобы не уронить тетрадь.

— На сегодня в батальоне состоит шестьсот двенадцать нижних чинов и восемнадцать офицеров. Из них в строю — пятьсот девяносто четыре нижних чина и восемнадцать офицеров. Не в строю — восемнадцать нижних чинов: одиннадцать в перевязочном пункте при батальоне, четверо отправлены в Лаоянский полевой госпиталь третьего дня, ещё трое отправлены сегодня утром. Температурящих трое — лёгкая весенняя простуда, в лазарет не отправлены, оставлены при пункте.

— На какой срок отправленные в Лаоян?

— Один — окончательно: ампутация в декабре, дальнейшее — на восстановительную команду. Двое — на две недели по бронхитам. Один — по внутреннему, неясно ещё, я в отчёте указал.

— Перевязочные материалы.

Курапов глянул в тетрадь.

— На две недели — норма. Йод — норма. Вата — на десять дней. Спирт ректификованный — на восемь дней; интендант тянет с сорокаведёрной бочкой третью неделю, мне в Артуре было хуже, ваше благородие, но я не стану равнять.

— Пишите заявку. К вечеру я подпишу.

— Так точно.

— Курапов. — Волков положил карандаш ровно. — Мне нужно от вас одно. Я ввожу учебный режим с разреженным боевым порядком и с проволочной полосой. На полосе будут резаные руки. На брустверах будут вывихи. В стрельбе с закрытых позиций будут глухие ушные. Я не хочу, чтобы это прятали. Я хочу, чтобы это шло в отчёт точно так же, как в боевой день. Каждый случай — со временем, с фамилией, с тем, как был получен. И раз в три дня — мне на стол, в журнал санитарный.

Курапов чуть приподнял жёлтую бороду.

— Так точно, ваше благородие.

— У меня всё.

— У меня — нет, — сказал Курапов ровно. — У меня — фельдшерское. Разрешите.

— Прошу.

— Если у вас в учебном режиме будут перебежки и проволока, — фельдшер сказал это так же сухо, как «температурящих трое», — то к концу первой недели у вас на пункте будут двое-трое потёртых до крови ног. Не от занятий — от обуви. У нас в пополнении сапоги двух поставок: одной — добротной, второй — той, что носят неделю и пробивает. Я вам в журнале это запишу. Но если вы моё слово хотите услышать, не учу́ческое: не перебежки переменяйте — обувь смотрите. Я могу с фельдфебелем Калачёвым проверить сапоги по ротам в среду к вечеру.

Волков понял, что у Курапова между человеком и лицом — ровный фельдшерский профессионализм, и что этот профессионализм здесь — оружие сильнее йода.

— Проверьте, фельдшер. С Калачёвым — проверьте. Список потёртых обувью — отдельно от санитарного. Я этому списку дам ход.

— В отчёте укажу, ваше благородие.

* * *

За два следующих дня учебный режим перестал быть объявлением и стал работой.

Тройки первой роты Зябликов отрабатывал к девяти; затем шла третья, которую на учебной полосе вёл Перегуд. В обед — пулемётная команда поручика Воронина, который, к удивлению Аскинадзе, успел укомплектовать два «Максима» из неполного боекомплекта за счёт трофейного запаса. Запас Огнев привёз по старой артурской интендантской линии — через Аввакумова и Семёна в Харбине; на прямой вопрос «откуда» отвечал «по старому знакомству, ваше благородие, которое лучше вслух не считать». Волков спрашивать дальше не стал.

После обеда — батарея Ржевского. К вечеру второго числа Ржевский выкопал четвёртый дворик. Связь оставалась двести аршин; провода пока не дал никто. Короткая выписка приказа по батальону к полудню первого числа лежала у Аскинадзе; полный приказ — в работе.

Учебная полоса со Свиридовым к концу третьего дня имела не один, а уже три проволочных захода. Четвёртый Свиридов обещал доделать к субботе, как сказано.

Курапов сдал первый список санитарных случаев. В нём значилось семь царапин и одно ушибленное колено. Отдельным листом — двенадцать пар сапог на замену, с пометкой «вторая поставка, пробивает».

* * *

В среду, третьего апреля, к пятому часу пополудни ординарец из штаба Маньчжурских армий привёз пакет.

Пакет был серый, плотный, с печатью оперативного отдела. Внутри — один лист, написанный рукой писаря, без эмоций, как пишутся такие листы:

Капитану Д. А. Волкову, командиру отдельного штурмового батальона при штабе 3-й Маньчжурской армии.Назначается явка на оперативное совещание у Главнокомандующего на 8 апреля сего года, в 14 часов, в Главном штабе Маньчжурских армий, г. Мукден.Подполковник Генерального штаба Якубович.

Ниже, другим почерком, более тонким, — приписка от руки:

Капитан, до совещания — в моём кабинете в 11 часов 8 апреля. Без бумаг.

Эта вторая, более тонкая, и была собственно Якубовича.

Волков сложил пакет вдвое и положил под журнал, рядом с тонкой папкой без надписи.

Огнев в этот момент стоял в углу у входа в палатку с кофейником под мышкой — на этот раз пустым, готовым к свежей заправке.

— Ваше благородие.

— Тихон Савельич.

— Бумага из штаба?

— Бумага из штаба.

Огнев расправил усы пальцем.

— На совещание?

— На совещание.

— Ну, мать честная, — сказал Огнев в стену, не в Волкова. — Значит, поработаем-с.

Этим он обозначил, что разговор окончен.

* * *

Поздно вечером, около десяти, Волков сел над журналом и тонкой