Майор Македонов & царь Александр Македонский. Том 1 - Сергей Свой Страница 11

Этот план, грандиозный и циничный, поразил даже бывалых воинов. Они думали о битвах, а их царь думал о банках и зернохранилищах.

— Ты хочешь купить то, что не сможешь завоевать мечом? — уточнил Гефестион.

— Меч завоевывает тело, — кивнул Александр. — А золото завоевывает душу. И то, и другое нам понадобится.

Пока Птолемей, морщась от непривычной роли дипломата-экономиста, отбывал с заданием, в лагерь прибыли гонцы от Филоты. Спецгруппа с «огненной пылью» благополучно проследовала маршрутом, обозначенным Александром, и укрылась в заранее подготовленной пещере недалеко от Гордия. Филота докладывал: «Дети Гефеста» начали работу на новой, мобильной кузнице, организованной в обозе; первые партии улучшенных наконечников для сарисс и мечей уже поступили в отряды гетайров и гипаспистов. Также он передал личную записку: «Сны становятся ярче. Готовлю особый сюрприз. Жду сигнала.»

Александр, прочитав, сжег записку в пламени светильника. «Особый сюрприз» мог означать только одно: Филота, под руководством заточенных алхимиков, экспериментировал с созданием первых образцов примитивной артиллерии. Возможно, трубы, способной метать каменные ядра с помощью пороха. Идея была безумной и опасной, но Александр мысленно дал добро. Война с Дарием не будет похожа ни на что, виденное этим миром.

Тем временем в сердце Персидской империи, в великом городе Сузы, царила паника, тщательно скрываемая под ковром роскоши и церемоний. Царь царей Дарий III Кодоман, человек более привычный к дворцовым интригам, чем к полям сражений, был в ярости. Вести о падении Сард, о быстром продвижении македонян вдоль побережья, о дезертирстве греческих городов сыпались на него, как град.

В тронном зале, где золотые львы поддерживали платформу трона, а ароматный дым курильниц стелился по мраморному полу, шло бурное совещание.

— Обезьяна с севера пляшет на могилах твоих предков, о Царь Царей! — кричал сатрап Фригии, размахивая руками. — Его нужно раздавить, как скорпиона!

— Его нужно остановить умом, — возражал старый евнух Багой, главный советник, чье морщинистое лицо было непроницаемой маской. — Он хитер, как лиса. Сила фаланги — лишь одна его рука. Другая — это пропаганда. Он разбрасывает золото и обещания, как сеятель зерна. Наши же сатрапы думают только о своих сокровищницах.

— Армия! — гремел Дарий, и его голос, обычно бархатный, сорвался на визгливую ноту. — Я соберу такую армию, перед которой его жалкая орда покажется стаей саранчи! Пехота из всех сатрапий! Конница из Бактрии и Согдианы! Боевые слоны из Индии! Я затопчу его в грязь!

Багой печально покачал головой.

— О Царь Царей, армия, собранная со всех концов земли, — это змея со множеством голов, которые не слушают друг друга. У македонян же — один разум, один воля. Они — кулак. А мы… мешок с песком.

— Молчи, старик! — зарычал Дарий. — Я выведу его на открытое поле, где нет места его хитростям! Где численность решит все! Я выстрою свою армию так, что его жалкая фаланга будет окружена и раздавлена! Мы разобьем его на Иссе! Или… или в долине у Гавгамел! Да! Там просторно! Там наша конница сможет развернуться!

Решение было принято в лучших традициях персидской монархии: опираясь на гордыню, а не на расчет. Дарий приказал стягивать войска к северной Сирии, в район города Исс, где прибрежная равнина сужалась между горами и морем. Он был уверен, что выберет место боя. Он не знал, что это место уже давно выбрано для него — в «снах» молодого македонского царя.

А в это время Александр делал то, чего от него совсем не ждали. Он не стал двигаться навстречу Дарию. Он повернул на юг, в Киликию, к горным перевалам. Его целью был не персидский царь, а… его тыл.

— Мы идем отрезать его от Финикии и Египта, — объяснял он на очередном совете, тыча пальцем в карту. — Финикийский флот — вот что сейчас главная угроза. Он может высадить десант у нас в тылу, перерезать наши коммуникации. Мы лишим Дария его морской силы, взяв прибрежные города. Пусть он себе стоит с армией где хочет. Мы будем брать то, что делает его армию бесполезной.

Это был стратегический ход, немыслимый для полководца того времени, жаждущего славы в генеральном сражении. Но Александр мыслил категориями глобальной войны. Он шел не за славой, а за реальным контролем над ресурсами.

Переход через Киликийские ворота — узкое горное ущелье — был тяжелым. Но Александр, помня об истории (где его тезка чуть не погиб здесь от болезни), принял беспрецедентные меры. Он приказал кипятить всю воду, взятую в горах. Разбил лагеря только на возвышенностях, с хорошим дренажем. Ввел строжайший карантин для заболевших, выделив отдельный отряд медиков с запасом трав и уксусов для дезинфекции. Солдаты ворчали на «царские причуды», но эпидемий, выкашивавших обычно армии в походах, удалось избежать. Это было еще одним чудом, приписанным благосклонности богов к царю.

Именно во время этого перехода произошел один из ключевых разговоров, раскрывающий всю глубину трансформации, произошедшей с Александром и его пониманием мира. Однажды вечером, когда лагерь был разбит на скалистом плато, а внизу, в пурпурной дымке, уже виднелась равнина Киликии, друзья сидели у костра. Вино на этот раз было неразбавленным — в честь успешного преодоления перевала.

— Иногда я ловлю себя на мысли, что не понимаю тебя, Александр, — задумчиво сказал Гефестион, глядя на языки пламени. — Раньше ты был… проще. Яснее. Огонь, который можно увидеть и потрогать. А сейчас… ты как этот горный ветер. Его не видно, но он ревет и меняет все вокруг. Ты думаешь о вещах, о которых мы даже не догадываемся.

— Я думаю о том, что будет после, — тихо ответил Александр, отламывая кусок сыра. — О том, что мы оставим после себя. Филипп хотел покорить Грецию и идти на Персию. И все. А я? Я вижу не просто покоренные народы. Я вижу… дороги. Дороги от Греции до Индии, по которым будут ходить не только солдаты, но и купцы, учителя, ремесленники. Я вижу города, где македоняне, греки, персы, египтяне будут жить по одним законам. Где солдат, отслуживший двадцать лет, получит не только землю, но и статус гражданина нового мира.

— Нового мира? — переспросил Птолемей. — Ты хочешь смешать всех в один котел? Но мы же македоняне! Мы — завоеватели!

— И