Год урожая 1 - Константин Градов Страница 11

В 2024-м я ездил по трассе М4 — четыре полосы, разделительная, отбойники, знаки, заправки каждые пятьдесят километров, макдональдс на развязке. Здесь — глина, лужи, знак «Осторожно: тракторный переезд» и ни одного населённого пункта на двадцать километров. И это — Курская область, не Сибирь. Черноземье. Хлебная корзина страны.

Записываем в мысленный блокнот: дорога. Без нормальной дороги — всё остальное бессмысленно. Можно вырастить рекордный урожай, а потом потерять треть на перевозке, потому что зерновоз застрял в колее и стоял четыре часа, пока трактор вытаскивал. Дорога — это логистика, а логистика — это кровеносная система хозяйства. В «ЮгАгро» мы тратили на логистику восемнадцать процентов выручки, и директор считал, что это много. Здесь — даже считать не нужно: дорога убивает экономику эффективнее любого Михалыча.

Но дорога — это район. Это бюджет, которого нет. Это Сухоруков, которому нужно объяснить, зачем тратить деньги на щебёнку для колхоза, когда в райцентре крыша райкома течёт. Это — задача не первого месяца. Но — задача.

А пока — я ехал по колдобинам и смотрел в окно. И впервые видел мир, в котором мне предстоит жить.

Деревня Рассветово открылась внезапно — за поворотом, за лесополосой, как будто кто-то отдёрнул занавес. Сначала — поле, серое, ноябрьское, с торчащей стернёй. Потом — лесополоса: тополя без листьев, чёрные, как линия на графике. А за ней — крыши. Дымы. Заборы. Деревня.

Триста сорок дворов. Тысяча двести человек. Мой колхоз.

Первое впечатление — серость. Не в метафорическом смысле — в буквальном. Серые заборы из неструганых досок. Серые крыши — шифер, местами просевший. Серая дорога — та же глина, только с добавлением навоза. Серое небо — ноябрьское, низкое, давящее. Единственное яркое пятно — красный транспарант на столбе у въезда: «Колхоз „Рассвет“ — навстречу решениям XXV съезда КПСС!»

Навстречу решениям. Решений, судя по виду деревни, здесь ждали давно. И не дождались.

Но — это было первое впечатление. А первое впечатление, как учил нас профессор Кравцов на MBA, обманчиво. За серыми заборами были дворы. За дворами — огороды. За огородами — люди. И люди были — живые. Бабка в телогрейке гнала корову по улице. Мужик чинил забор — колотил молотком, ругался вслух. Двое пацанов бежали по канаве, размахивая палками. Собака — рыжая, лохматая, с добродушной мордой — трусила по обочине.

Жизнь. Обычная, деревенская, ноябрьская жизнь. Не столица, не курорт — но и не кладбище. Люди живут, работают, чинят заборы, гоняют коров. И зависят от меня.

Толик притормозил у первого перекрёстка. Мужик, чинивший забор, обернулся, увидел УАЗик — и застыл с молотком в руке.

— Палваслич! — крикнул он. — Живой⁈

— Живой! — крикнул я в открытое окно.

— Ну, слава те господи! А то тут без тебя — ну, сам знаешь!

Не знаю. Но — узнаю.

Правление колхоза «Рассвет» располагалось в одноэтажном кирпичном здании в центре деревни, рядом с клубом и магазином. Здание было построено, судя по архитектуре, в пятидесятых: красный кирпич, деревянные рамы, крыльцо с козырьком, на козырьке — транспарант: «Выполним план 1978 года!» Из «1978» кто-то дописал фломастером «и 1979!» Оптимизм, видимо, был в дефиците не меньше масла.

Я вошёл. Коридор — узкий, с облупившейся масляной краской (зелёной — вся советская провинция почему-то выбирала зелёный). Пол — деревянный, скрипучий. Двери — в обе стороны, с табличками: «Бухгалтерия», «Агроном», «Парторг», «Зоотехник». В конце коридора — дверь побольше: «Председатель».

Я открыл эту дверь и вошёл в свой кабинет.

Кабинет председателя колхоза «Рассвет»: двенадцать квадратных метров. Стол — канцелярский, тяжёлый, из тёмного дерева, с зелёным сукном, которое протёрлось до дыр на локтевых местах. Стул — деревянный, с высокой спинкой, из тех, что одновременно скрипят и шатаются. Два стула для посетителей — попроще. Шкаф — металлический, серый, с замком. Сейф — маленький, тоже с замком. Телефон — чёрный, дисковый, с гербом на корпусе. На стене — портрет Брежнева (стандартный, в раме), карта района (выцветшая, с пометками от руки), доска почёта (три фотографии — три передовика, лица суровые, как на иконах). На подоконнике — герань в горшке. Живая — значит, кто-то поливал.

Портрет Ильича на стене, чернильница на столе, муха на портрете Ильича. Всё — как в методичке.

Я сел в кресло. Оно скрипнуло — как будто поздоровалось. И подумал: «Здесь я буду работать. Из этого кабинета — управлять тысячей двумя стами жизнями, двумя тысячами восемью стами гектарами, четырьмя стами коровами, шестью стами свиньями и семью тракторами, из которых три не на ходу.»

В «ЮгАгро» у меня был кабинет с кондиционером, двумя мониторами и кофемашиной в коридоре. Здесь — герань и муха.

Ладно. Работаем с тем, что есть.

Дверь открылась — без стука.

— Павел Васильевич? Чаю?

Люся. Секретарь. Я знал о ней от Матвеича: «Людмила Сергевна — девка тихая, исполнительная, печатает на машинке — пулемёт позавидует. Мужа нет, ребёнок есть, живёт с матерью.» Невысокая, с крупным носом и цепким взглядом, в аккуратной блузке — незаметная, но видно: расторопная.

— Чаю — да. И позови ко мне Кузьмича. И Нину Степановну. И агронома — Крюкова. Через полчаса. Всех.

Люся кивнула и исчезла. Через три минуты на столе стоял стакан с чаем в подстаканнике, два куска рафинада и сушка.

Кузьмич пришёл первым. Вошёл — и заполнил собой полкабинета. Квадратный мужик с усами, как у Будённого — густыми, пышными, ухоженными. Лицо — загорелое даже в ноябре. Руки — лопаты. Телогрейка, кирзачи, кепка — снял, зажал в кулаке. Посмотрел на меня — оценивающе. Как бригадир смотрит на новый трактор: работает или нет?

— Здоров, Палваслич. Ну, как ты?

— Живой, Иван Михалыч. Спасибо, что держал.

— А чего «держал», — Кузьмич сел, стул жалобно скрипнул. — Мужики работают, я — за ними слежу. Только без тебя — бумаги стоят. Зинаида замучилась — не знает, кому отчёты нести. И Нина… — он помолчал, пожевал ус. — Нина, Палваслич, шевелится.

— Знаю. Расскажи по порядку. Что в хозяйстве.

И Кузьмич рассказал. Полчаса, подробно, без бумажки — всё в голове. Бригадир — не управленец, это правда. Но — честный, знающий, с памятью на