Казачонок 1861. Том 5 - Петр Алмазный Страница 11

А дальше — как карта ляжет. Главное, голову держать на плечах и не вляпаться куда еще шибче. Я нащупал рукоять револьвера под соломенным матрасом.

В доме было тихо.

Дарья Ефимовна с Федей давно улеглись, даже дыхания не слышно.

Я уже почти провалился в сон, когда снаружи, во дворе, уловил, как Звездочка коротко фыркнула. Прислушавшись, различил характерный шорох и звук приближающихся к дому шагов. Наст не позволил ночным гостям подойти беззвучно.

Глава 4

Скоро за ним придут

— Дарья! — раздался за дверью мужской бас, по ощущениям не вполне трезвого человека.

В дверь сразу забарабанили.

— Открывай, кому сказано! Долго мне мерзнуть здеся!

Дарья Ефимовна зашуршала в своем углу и вскочила. Я уже был на ногах, натягивая штаны. Федя приподнялся на локтях, глаза округлил.

Я вбил ноги в сапоги и глянул на хозяйку.

— Тихо… — шепнула Дарья, губы у нее дрожали. — Это… это Егор.

Она сглотнула, испуганно.

— Приказчик он, в хлебной лавке служит. Мужа моего знал… Пока Павел жив был — и близко б не посмел сюда явиться.

В дверь вновь ударили, сильнее.

— Дарья! Я ж знаю, ты дома! Открывай!

— Я ему должна… — Дарья покраснела даже в полумраке. — Полтора рубля… Он мукой выручал, да деньгами разок подмогнул. А теперь как напьется — лезет. Говорит: отдашь не деньгами, так… — она не договорила, опустив глаза. — И еще бахвалится, мол, городовой ему свояком приходится, что и пикнуть не посмеешь.

Я надел бешмет и черкеску, затянул ремень.

— Ты, Дарья Ефимовна, дверь не открывай, обожди, — сказал я тихо. — Я сам схожу с ним погуторю, а ты вон за Федькой следи.

Дарья испуганно кивнула.

Я подошел к двери, отодвинул засов и приоткрыл ее ровно настолько, чтобы самому выйти.

На пороге стоял здоровенный детина — плечистый, красномордый. Шапка сбита на затылок, ворот расстегнут, от него разило хмельным и чем-то животным.

— О! — он ухмыльнулся, увидев меня. — А это кто еще? Дарья, ты че, щенка себе завела?

Я промолчал.

Егор шагнул ближе и сразу потянулся рукой к двери, собираясь протиснуться внутрь, оттолкнув меня.

— А ну иди-ка ты в сторону, малец…

И без раздумий широко замахнулся. Я отступил на шаг назад и влево, уходя с линии удара. Кулак просвистел мимо, я даже движение воздуха щекой почувствовал.

Егор провалился вперед, корпус открылся. Я пригнулся и сходу пробил «двойку»: левой — в солнечное сплетение, правой — коротко в печень.

Егор сразу сдулся. Сначала глаза вылезли из орбит, потом он начал складываться пополам и ловить воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

— Тихо, — сказал я ему в ухо. — Начнешь орать — будет худо.

Одной рукой я удерживал его за ворот, второй достал кинжал и прижал клинок к его щеке так, чтобы кончик был у самой глазницы.

— Понял ли, булочник?

Он закивал, хватая ртом воздух.

— Сколько она тебе должна? — спросил я спокойно.

Егор попытался выпрямиться, но снова закашлялся.

— Пол… полтора… — выдавил он наконец, и злость в нем будто куда-то делась. — Полтора рубля… Дарья… обещала…

— Все, — сказал я. — Не должна более.

Я вытянул из кармана полтора рубля и сунул ему в ладонь.

— Вот, держи. Возвращает она тебе долг.

Егор моргнул, переводя взгляд то на деньги, то на меня.

— И дальше слушай внимательно, — продолжил я.

Лезвие оставалось прижатым к щеке, кончик — у глазницы. Одно неловкое движение — и глаза как не бывало.

— Дорогу к этому дому ты, болезный, забыл. Совсем забыл. Кивни, коли понял.

Егор застыл, только ноздри подергивались. Потом аккуратно помотал головой, стараясь не насадиться на клинок.

— Ежели язык распускать начнешь, побежишь к свояку своему жалобу строчить — пеняй на себя. Тебя в таком случае спасет только бегство из Ставрополя, да и с Кавказа вообще. Например, на Урал, — я оскалился. — Любишь уральские горы, Егорка?

— Я забыл… все забыл… дорогу сюда забыл, — зачастил тот.

— Вот и добре. Ты сюда сегодня не приходил, и про дорожку эту навсегда забудь. Коли с Дарьей Ефимовной что случится — я тебя искать стану. Крепко искать.

Я наклонился еще чуть ближе.

— Ну а коли найду — спрошу с тебя по полной. Понял ли?

Егор закивал, как болванчик.

— Понял… понял… не скажу никому…

Я убрал кинжал в ножны и слегка подтолкнул его к калитке.

— Иди домой, Егор. Спасть уже пора, негоже по ночам шарохаться.

Он поплелся, шатаясь, и только у ворот оглянулся. В глазах страха было куда больше, чем злости. Надеюсь, мое внушение сработало.

Я подождал, пока шаги растворятся в ночи, и вернулся в дом. Дарья стояла у стены, бледная, Федя рядом сжимал в руке какую-то палку.

— Все, — сказал я. — Не должна ты, Дарья Ефимовна, этому нелюдю более. И соваться больше не должен. А ежели посмеет — в Ставрополе я не в последний раз… — зевнул. — Закрывай дверь и давайте уж спать.

Дарья быстро закивала.

— Спаси Христос… — прошептала она. На глазах блеснула слеза, в свете масляной лампы хорошо заметная.

Я сел на край топчана и стал снимать одежду. Аккуратно сложил ее на лавку, стянул сапоги. Замахался после дороги, а тут еще и эта ночная возня. Револьвер положил под изголовье и лег, стараясь ни о чем не думать.

* * *

Проснулся я с рассветом. В доме было тихо, только печка потрескивала да возле нее возилась Дарья Ефимовна. Федя еще сопел носом.

Я прислушался. Никаких шагов, никакого пьяного бормотания за дверью. Похоже, Егорка и правда вразумился и больше не наведывался.

Одевшись по-быстрому, вышел во двор. От утреннего морозца изо рта шел пар.

— Ну-ну, не фыркай мне тут, — погладил я Звездочку по шее.

Подсыпал ей овса, протер сухой тряпкой спину, вернул попону на место, глянул копыта — к ковалю надо будет сходить, перед обратной дорогой обязательно перековать. Поставил ведро воды и чуть подсолил. Вообще старался давать соли грамм по тридцать-пятьдесят в день — нужная добавка, без нее лошадке тяжко, особенно в походе или при полевой работе.

В доме Дарья Ефимовна хлопотала у печи,