Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин Страница 65

29 августа 2022

Валерий Меладзе, уехавший из России весной и тогда же публично выступивший против войны, появился вдруг в Москве – дал маленький концерт на музыкальном фестивале в клубе около главного офиса Следственного комитета. Напрашивается слово «возвращение» (а накануне стало известно и о возвращении в Россию Аллы Пугачевой), но мы ведь не знаем, что там у него на самом деле – может, приехал дачу продать, или завещание оформить у нотариуса, или закрыть счет в Сбербанке, а на сцену вышел, потому что он без нее не может, а когда еще такая возможность выпадет. Думал ли он когда-нибудь, что его московский концерт однажды станет политической сенсацией? Очевидно, нет, и более того – вообще никак не получается встроить нынешнее появление Валерия Меладзе в Москве в его прежнюю биографию и в прежнюю историю отечественного шоу-бизнеса – она закончилась 24 февраля, и Меладзе, по какой бы причине он ни приехал, выглядит гостем ну, не с того света, конечно, но точно из другой реальности, и в нынешней Москве (тут Z-патриоты правы, хотя совсем не это имеют в виду) его быть не должно.

Это не вопрос отъезда или неотъезда. Вячеслав Бутусов никуда не уезжал, но его выпотрошенное чучело, исполняющее «Скованных одной цепью» на еще одном фестивале, выглядит так же нелепо и странно, как тайный (его не анонсировали, «секретный гость») концерт Меладзе. Довоенный голос сохранить не получается, контекст всегда сильнее, и даже самое нейтральное высказывание или жест будет актом или соучастия, или протеста, или измены, и если ты сам не понимаешь, на чьей ты стороне, это тебе объяснят другие. Прежний контекст разорван, и его уже не восстановить.

Россия в ХХ веке дважды переживала крушение государственности, и имеющийся опыт логично привязывает оба известных нам исторических потрясения именно к судьбе государства, но сейчас, как мы видим, Российская Федерация на месте, Путин тоже, но само потрясение выглядит более впечатляющим, чем 1991 год, и оказывается ближе к 1917-му; не Бог весть какое открытие, но оказывается, культура важнее флагов и границ – в 1991 году рухнуло государство, но в «Голубом огоньке» после несчастья – та же Пугачева, на 9 мая – у вечных огней те же ветераны с гвоздичками, а в школе те же, что и при советской власти, пестики и тычинки. «Что ж вы лжете, будто нету у меня страны». Теперь же оборвано именно непрерывное тридцатилетнее культурное развитие, не только в минкультовском значении слова «культура» – поломалось множество даже потребительских привычек, исчез заграничный туризм, исчезло кино, да много чего исчезло. В предвоенной России писком корпоративной моды были экосистемы, от которых теперь тоже ничего не осталось, и тут стоит иметь в виду, что модным определением слишком многие злоупотребляли – объединил одним брендом кинотеатр и службу доставки, вот тебе и экосистема, – но как раз теперь само слово кажется ключевой метафорой случившегося, потому что 24 февраля уничтожило в России именно экосистему, складывавшуюся десятилетиями, в которую входило все – и политика, и поп-культура, и образование, и медиа, и бизнес, и потребление, а теперь в опустевшем храме разводят свой костер бомжи из телепередачи «Свои» – и кто бы к ним ни зашел, Меладзе или Бутусов, выглядеть он будет одинаково странно. Черт возьми, да даже Соловьев в телевизоре, который и в лучшие годы выглядел понятно как, теперь стал уродливой тенью прежнего себя – он кривляется как раньше, но проигрывает даже тому дегенерату, который читал стихи про член Зеленского.

Все любят присказку про английский газон, ну и правильно – свой газон России стригла тридцать лет, и это было как будто мало, а сейчас, когда газон перепахан, и уже новым поколениям предстоит его даже не стричь, а разминировать – сейчас кажется, что эти несчастные тридцать лет были по нашим меркам невероятно долгим периодом непрерывного поступательного развития, временем спокойной эволюции, столыпинскими годами покоя. Те годы уже никогда не станут золотым веком именно потому, что так нелепо и бессмысленно оборвались. На фоне войны это вообще не бросается в глаза, но может быть, для России это уже главный итог случившегося – тридцать постсоветских лет уже навсегда вычеркнуты из истории, они ни для чего больше не пригодятся, они прожиты зря.

И начавшаяся 24 февраля новая жизнь – новая во всех смыслах, а не только в утилитарном военном и политическом. С начала войны идет отсчет и новой культуры, и новых отношений внутри общества, и в проигрыше уже те, кто пытается быть верным прежним привычкам и порядкам. Биографий, которые закончились 24 февраля, сейчас несопоставимо больше, чем тех, которые тогда же начались. Прав тот, кто переизобретает себя, а обречен – тот, кто живет в бесконечном двадцать третьем февраля. Это не формула моральной индульгенции или амнистии по довоенным эпизодам, напротив – военная обстановка для всех открывает бесконечные возможности по превращению в подлецов, людоедов или, скажем, трусов. Но избежание этих возможностей, кажущееся сейчас наиболее морально оправданной задачей, будет максимально сложным именно для того, кто смотрит на окружающую действительность и на себя довоенными глазами – такой взгляд неизбежно приводит к формулированию мечты в формате «чтобы было как раньше», а она заведомо проигрышная, обреченная, и как раз опыт 1917 года здесь исключительно уместен – того, кто хочет все вернуть, гарантированно победит тот, кто хочет строить концлагерь. Разумеется, неучастие в его строительстве само по себе благородная (и во многом трудная) задача, но степень ее неамбициозности справедливо может казаться унизительной, осталось понять, что из этого должно следовать – возможно, и ничего.

2 сентября 2022

«На Лужкова с его юбилеем я кладу 850 раз», – двадцать пять лет спустя актуальная по прежним временам шутка нуждается в пояснениях. 1997 год – первый (и, как потом окажется, предпоследний) год ельцинской стабильности; прошлым летом российский вождь пережил электоральное противостояние с коммунистами и сразу же слег с болезнями, тем самым моментально изменив страну – риска вернуться во вчера уже нет, зато есть надежда шагнуть в завтра, тем более близкое, чем реже встает Ельцин с кровати. Время амбиций – и в первом ряду амбициозных номенклатурщиков естественным образом оказывается любимый москвичами и популярный в остальной стране московский мэр Юрий «крепкий хозяйственник» Лужков, которому, между прочим, везет с