Не бегите! Идите шагом! Как мы пережили Холокост - Роман Полански Страница 5

Я взял с собой чемоданчик с вещами, но через несколько дней эти люди сказали, что не могут оставить меня у себя – вроде бы это было слишком опасно. Тогда меня вернули в гетто, без чемоданчика и без денег, которые отец заплатил вперед. Лично я был очень доволен, потому что не хотел жить у чужих людей. Мне там действительно было очень тяжело. Никогда не забуду первую ночь. Я лежал в высокой кроватке, стоящей в лавке или в чем-то подобном. Это была не ферма, а деревенский дом в пригороде. Мужчина – видимо, глава семьи – мастерил бочки на большом дворе. До этого я никогда не расставался с семьей на несколько дней…

В то время, еще на нашей первой квартире, я начал писаться в постель. И когда меня отправили в эту семью, единственное, что меня тревожило, – что, если засну, я описаюсь. А это же полный кошмар, потому что родители говорили: «Такой большой мальчик, а писает в постель…» Я совершенно не хотел этого. Но мне все время снилось, что я иду в туалет, а потом я просыпался и понимал, что я в кровати.

Проверки и аресты

В самом начале оккупации, еще до гетто, потребовали сдать пишущие машинки. Отцу пришлось отдать свою. Хуже стало, когда мы оказались в гетто. Там в какой-то момент все должны были расстаться с мехами, если они были. У матери, кажется, была одна или две лисы. У бабушки – плохонькая шуба… На этом всё. Двое моих дядьев были меховщиками, насчет третьего, Бернарда, не помню. Они этим зарабатывали. Не знаю, пришлось ли им все это сдать. Я видел очередь из людей, пришедших сдавать то, что у них было. Кто-то вообще нес перины! Знаете, когда разносятся такие слухи, они передаются, как говорится, по сарафанному радио. И доходит до совершенной чепухи. Их просили сдавать не перья, а меха.

Еду хранить мы тоже не имели права. Разрешалось покупать, но только то, что сумели бы съесть. Нас предупредили, что будет обыск, что проведут проверку. А перед этим мать испекла булочки. У нас тогда была маленькая кухня и комната, где мы все и спали. Потому что сначала, насколько я помню, комнат было две. Потом пришлось ужаться до одной комнаты и кухоньки. И туда, еще до истории с булочками, приходили за сестрой. Им непременно была нужна моя сестра, не знаю почему. И мать спрятала ее в кровати. Ее не нашли.

В день проверки еды пришли два немецких офицера. У одного в руке была нагайка. Перед этим отец сказал матери спрятать булочки. Мать хотела непременно избавиться от них – искрошить и выбросить в туалет. В итоге она положила их в такую круглую шляпную коробку, стоящую на чемодане на шкафу. Сначала немцы отправились вместе с ней на кухню. Она все им показала. Мы сидели в комнате.

Они говорили по-немецки. Мать знала немецкий, отец тоже. Вроде бы отец был с нами, чтобы по их требованию составить опись вещей, которые у нас были. А потом они пришли к нам в комнату. Они смотрели повсюду. И странное дело – один пошел прямо к этой шляпной коробке. Он подтолкнул ее своей нагайкой, она упала и раскрылась, а в ней были все эти булочки. Я уже точно не помню, наверное, от волнения этот момент стерся из памяти, но знаю, что ничего не произошло. Он саркастически рассмеялся и пнул коробку ногой или сделал еще что-то подобное. Второй офицер поиграл с моим мишкой и ушел вместе с ним, не знаю почему. Так моему мишке пришел конец. На этом все закончилось, больше в этот день ничего не произошло.

Был гораздо более напряженный момент, когда они искали кого-то в нашем доме. Мы потушили свет. Их было слышно с лестницы. Я сидел у печки – тогда у нас были для обогрева такие керамические печки, топившиеся углем, в углу каждой комнаты, – и заслонка была открыта, она отбрасывала единственный красный отсвет на стену. А я сидел перед ней, отец чуть сзади. Не знаю зачем, но я послюнил палец и нарисовал свастику на стене. А отец сказал: «Да ты с ума сошел или как?» Он тоже послюнил палец и переделал мой рисунок. И как раз в этот момент раздались ужасные крики – по лестнице сверху волокли женщину. Всего несколько человек. И женщина кричала, и немцы тоже кричали. Ну а потом они ушли. Так все и закончилось. Мне запомнился этот момент, потому что он впервые действительно меня потряс. Следующее столкновение с насилием произошло, когда я пошел к бабушке.

Свидетель убийства

Родители все время норовили отправить меня к бабушке, а мне совершенно не хотелось к ней ходить. Когда я был маленьким и мы жили с ней или когда родители уходили и оставляли меня у нее, мне очень нравилась ее кухня, где я вырастил росточек фасоли в горшке на подоконнике, и старые качели во дворе. Иногда перед домом отмечали еврейские праздники, мы строили шалашики из еловых веток. Но теперь я был уже большим, и мне было интереснее поиграть с приятелями. Особенно я дружил с соседским парнишкой – его мать умерла, а отец был с ним очень суров. У него была младшая сестра, с которой его заставляли нянчиться. Я хотел проводить время с ним, но родители говорили: «Надо навестить бабулю».

Бабушка все время спрашивала: «А как у папы дела? А у мамы? Не ссорятся они?» Те самые вопросы, которые бабушки так любят задавать детям, а дети терпеть не могут на них отвечать. И вот однажды я пошел к бабушке. Когда я возвращался, улица вдруг стремительно опустела. Я оглядывался по сторонам, не понимая, в чем дело. И тут я увидел колонну женщин, которые шли в мою сторону с другой стороны улицы в сопровождении немцев, их охраняли в основном эсэсовцы. Они шли очень быстро. А я смотрел. Там была старушка, в самом конце колонны. Она упала на четвереньки и почти ползла на четвереньках. Она приподнималась и что-то бормотала на идише – я не мог понять, о чем-то просила молодого офицера, который шел позади нее. И вот она ползла на четвереньках, как вдруг он достал пистолет и выстрелил ей в спину. Из спины показалась кровь. Она не брызнула. Она походила на питьевой фонтанчик. Маленький шарик, крошечный гейзер, да, именно так, и потом он исчез, и старушка упала. Я окаменел от ужаса. Я спрятался в доме сзади. Там была деревянная лестница. Я нашел уголок под этой лестницей и простоял там довольно долго. Я впервые увидел что-то подобное. И именно после этого я начал писаться. Не знаю, было ли это взаимосвязано.