Том 8. Литературная критика и публицистика - Генрих Манн Страница 37

вечная история земных властителей, она типична до неосязаемости и все же облечена плотью: такова сила идеи. Вот они, люди, стоящие у кормила, — в роли повелителей не бог весть как хороши, а лиши их возможности повелевать, и вовсе никчемны. Что толку в широких и мощных плечах свергнутого властелина, который ждет, только и знает что ждет, когда снова пробьет его час, который не ведает никаких духовных интересов, не занят никаким другим делом, кроме власти, и готов при случае даже перечеркнуть свое прошлое, посягнув на жизнь венценосца, ибо тот всегда служил лишь эгидой властолюбивым устремлениям своего преданнейшего слуги… Что такое Нана? Поначалу она «поэма мужского вожделения». Под конец «недостает совсем немногого», чтобы ее испещренное оспинами тело олицетворяло собой Францию, борющуюся со смертью, Францию Второй империи. И уж вовсе ничто не мешает видеть в этой женщине «стихию», может быть и творящую зло, но в неведении. Большой город; дочь изможденного народа мстит богачам в силу своей отравленной красоты. Нечистоты брызжут им в лицо, и от этого они издыхают. Круговорот порока, круговорот смерти; человеческий механизм, прекрасный, как природа; поэзия крайнего; в самых глухих уголках все еще дышит Пан{61}; большой город, но и камень — земля. Юноша, мечтавший изобразить человечество всех времен, века, а не век, приложил здесь руку; он везде прикладывал руку; «величественное, о котором никак не перестает мечтать моя проклятая башка»; и однажды, на властной высоте полной зрелости, прежний юноша приблизился к своей мечте сильнее, чем дано людям приближаться к своим мечтам. Это чудо называется «Земля» и представляет собой произведение правдивейшее и нелицеприятнейшее, как евангелия, которым оно, пожалуй, не уступает и силой. Что еще прославлять, чего еще домогаться — здесь, где действующее лицо сама земля, та, что родит и пожирает свои создания, та, что не допускает ни малейшего отступления от своего закона, не признает никаких желаний, никаких мыслей, которые не были бы землей. Она мать, она зачинательница всякого доброго дела и всякого преступления. Чем ближе к ней, тем человек неумолимее. Эти крестьяне знают только одно: владеть землей — хотя бы для этого пришлось убить родителей. Детей своих, даже когда они любят, земля держит в своей грязи, и помолвки происходят в навозной жиже; человек трогателен только неразрывностью с землей, преданностью ей, прожорливой и неблагодарной. Ибо чем она вознаграждает за все труды, за всю страсть? Что утоляет она, какие надежды на лучшую жизнь, на счастье, на успех, на совершенствование? Она разве что утоляет голод, разве что дает хлеб. Она позволяет себя оплодотворять, а плоды ее во веки веков одни и те же. Плодородность, равнозначная в своей бессмысленности распутству, — так живет она, как живут ее дети. Человек — несчастная рабочая скотина — испускает дух на вспаханной земле, которая этого не замечает, а тут же, на расстоянии нескольких стогов сена, другая женщина впервые спознается с мужчиной. Животные судьбы — и корова и женщина разрешаются от бремени рядом, бок о бок, в густейшем аромате земли, которым когда-либо дышали исписанные страницы! А осел напивается допьяна, как человек. Жизнь земли причудлива, идиллична или ужасна, но всегда бесчувственна, вот она, правда. Земля бесчувственна, как спина великана, по которой ползают насекомые. В огромном пространстве горе и жадность насекомых теряются. Остается простор. Остается вечность. Бесконечно эпичное повествование «Земли» движется словно вне времени; главы книги — это вдохи и выдохи вечности, главы десятилетий, главы ненастья, вёдра, праздников, преступлений, глава о зиме и о смерти. Действие «Земли» происходит всегда и нигде не кончается.

Вместе с тем это опять-таки роман определенного времени, здесь тоже вершится суд над империей. Подобно злым псам, именуемым «император» и «бойня», она внушает страх и ненависть. Аграрный кризис, потрясающий страну, — дело рук этого государства спекулянтов. Худший из режимов, капиталистический милитаризм, толкает народ к катастрофе — если не к войне, то к революции. Угроза революции неотделима от изображаемых Золя событий, она их нагнетает, они се вскармливают. Крестьяне поначалу только забавляют, их жадность к земле вызывает сочувствие; первое и, по-видимому, напрасное предупреждение они получают, будучи навеселе, от одного своего обнищавшего собрата, которому начхать на землю и который пропивает ее, потому что ничего хорошего от нее не ждет: это западня, она все соки из человека высосет. Затем картина становится более мрачной, тяготы, с которыми сопряжена жадность к земле, кажутся безысходными; тут некий странствующий оратор заводит речь об экспроприации, этом насильственном способе помочь беде. И вот встает крестьянин, хорошо знающий, как живут люди, но всегда осторожности ради помалкивавший, встает и фактически требует крови; по убийство уже происходит, убийство из-за земли. Чего вы хотите, вы, увязшие в своих судьбах и обреченные увязать в них все глубже и глубже — до самого конца, который только вам и уготовлен? Ведь так же, как вы, не заглядывая ни назад, ни вперед, увязнут и ваши дети! Снова и снова ковыляет по земле, которую он сверх меры любил, старый крестьянин, жертва своих детей. Он уступил ее им, хотя и не прежде, чем силы его покинули, и вот они травят старика, ради скудных его сбережений, итога жизни, отданной борьбе с землей. Ну, а она, что может предложить она своему одряхлевшему любовнику? Убежище, только и всего, убежище, чтобы укрыться, укрыться со стыдом обнаженного и злобой бессильного. Сочувствие даже самых маленьких превращается в насмешку. А тот, кто не может сам умереть, погибает ужасной смертью, от рук собственных детей. Взгляните на него, взгляните на вечный лик человеческий, и скажите, на что вам надеяться. Какое возмущение, какой переворот избавил бы вас от жадности к земле, от вашей земной жадности! Вечером крестьяне сидят все вместе, при одной свече, и читают по календарю свою историю, историю минувших своих страданий и долгой своей маяты. Все факты, о которых они слышат, оправдывают революцию, со временем пришедшую, но глубокое чувство безысходности их горя обесценивает ее в их глазах. Борьба наша необходима и тщетна. Календарь, который читают крестьяне, — издание, пропагандирующее империю. Империя принесет счастье. Но ни одно государство не приносит счастья, и всякое государство и всяческие потуги поколений стоят ровно столько, сколько ком земли, который ты берешь в руки, растираешь ладонями и бросаешь. Земля слишком велика для вас, ее бесчувственность противостоит вашему усердию, ваша торопливость разбивается о ее медлительность. Тысячу ваших поколений она поглотила, а так ничего и не случилось. И все же вы должны обливаться слезами и кровью ради нее, падая