Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин Страница 32

главную его проблему. «Антивоенный комитет» претендует на то, чтобы заниматься дипломатической деятельностью от имени антипутинской части российского общества, но фактически этой же деятельностью уже занимаются люди, не имеющие отношения к этому комитету – прежде всего руководители структур Навального, успешно лоббирующие свой известный список и, кроме того, заявляющие о борьбе за снятие ограничений для россиян в международных платежных системах (одна из самых, если не самая болезненная тема для тех, кто уехал из России этой весной). Конкуренция, в мирное время бывшая не очень острой, становится теперь чуть ли не определяющей чертой диаспоры. Столкнувшись в очередной вашингтонской приемной, что скажут друг другу Гарри Каспаров и Леонид Волков, кто кому уступит очередь, кто на кого пожалуется, – вот вопросы, делающиеся максимально актуальными прямо сейчас. Неспособность договориться между собой, исторически бывшая определяющей чертой оппонентов российской власти, становится теперь международным фактором. Детям лейтенанта Навального и детям лейтенанта Ходорковского придется доказывать свое первенство при каждой встрече, а иностранных контрагентов ждет впечатляющее знакомство с нашей реальностью. Сейчас модно выпускать с английскими субтитрами фрагменты российских политических ток-шоу, чтобы западная аудитория была в курсе, что сказал в передаче «60 минут» военный эксперт Ходаренок или о чем предостерегает Яков Кедми у Соловьева. Разумно было бы также перевести для западной аудитории, скажем, последние дебаты навальнистов с Кацем – мир ведь не знает о том, как устроена антипутинская среда, а в нынешних условиях это довольно важно, а дальше будет еще важнее.

Все, за что было принято ругать оппонентов российской власти, до войны было выгодно прежде всего самому Кремлю – когда тебе противостоят вечно конфликтующие между собой сектанты, можно не беспокоиться о том, что однажды они смогут взять власть. Теперь та же закономерность выходит на международный уровень. У нас есть время до конца войны, чтобы Запад познакомился со всеми слабыми местами «хороших русских» и перестал связывать с ними свои планы относительно будущего России.

23 мая 2022

Если вы не радуетесь успехам российской армии, если вы верите в ее военные преступления, если вас не убеждают аргументы про НАТО и про «нам не оставили выбора» – правила игры как будто сами собой уводят вас на сторону украинской армии, и вы следите за событиями на фронте, сопереживая украинским бойцам, плачете, когда из «Азовстали» выходит «Азов», начинаете без перевода понимать вечерние обращения Зеленского, а фразу «русский военный корабль» спокойно подхватываете, не стесняясь мата. Переживаемая антипутинской частью общества украинизация была, конечно, отрепетирована в 2014-м, но тогда это было не очень трагично – «Гиркин», «поребрик», для самых радикальных – «вата горит» (про Одессу). Больших новостей именно с фронта не было, и российское общественное мнение вспоминало о войне именно как о войне, только когда она приносила какое-то количество цинковых гробов, как летом 2014-го, когда хоронили псковских десантников, возвращая к памяти чеченский и афганский опыт, в котором сам факт потерь был антивоенным аргументом без уточнений о правоте другой воюющей стороны – чтобы ужасаться сцене с женихом из «Груза-200», не нужно симпатизировать Масуду, цинковый гроб сам по себе ужасен, сущности множить незачем.

Сейчас уже так не получается. На нынешней войне хорошо видно обе стороны линии фронта, и неприятие Z-агрессии понятным и даже естест-
венным образом ведет вас туда, откуда матерят русский корабль, и где местная бабушка (не та, которая с флагом, а наоборот) угощает русского солдата семечками, имея в виду, что он, как она надеется, погибнет, и в украинской земле из него прорастет подсолнух. Обобщения всегда рискованны, но в принципе нет ничего, что опровергало бы такое представление – в этой войне нелояльный Путину русский болеет за Украину и не морщится даже (а очень многие и радуются вслух), когда очередной успех украинцев исчисляется в мертвых русских телах. Первая на нашей памяти война, в которой до такой степени минимизирована эмпатия к своим, да и само слово «свои» звучит едва ли не как одобрение всего, что делает Путин, и, значит, если вы не одобряете агрессию, то и свои для вас – не призванный «на учения» соседский сын, а «Азов» и прочие.

И – многие ли вообще видят в этом проблему? Многие ли рефлексируют по поводу того, что, болея за Украину, им приходится ходить ногами по свежим российским могилам, пропускать мимо глаз и ушей свидетельства нарушения «традиций и обычаев» той стороной, а часто и радоваться тому, когда погибают пусть в большинстве случаев и незнакомые, но все же русские. Стреляют по курской деревне Теткино, и московский комментатор злорадствует теми же словами, какими злорадствует и киевский. Но киевского хотя бы бомбили, то есть московскому просто (и именно просто, ничего сложного для него) приходится выбирать, кто ему ближе и симпатичнее – тетка из Теткина или дядька из Киева. Выбирают дядьку.

Затонул бы сейчас «Курск» – плакали бы по нему так же, как в 2000-м? Опыт «Москвы» подсказывает, что не плакали бы. «Москва» – она известно куда идет, а о том, что между «Москвой» и «Курском» общего больше, чем хочется думать, не скажет вообще никто. Казенная пропаганда гибель корабля проводит по категории «хлопков» и «возгораний», а те, кто казенную пропаганду не принимает, следуют украинскому нарративу, в котором гибель «Москвы» – действительно серьезный военный успех, победа, а русского воспринимаешь как врага, даже если ты сам русский.

Даже если ты сам русский. Есть, конечно (и немало таких – см. «Тодар Бактемир»), которые или еще до войны, будучи идеологически мотивированными, или сейчас, осваиваясь в военной реальности, ищут у себя в соответствии с наивным советским расизмом какую-нибудь «кровь», самодерусифицируются, изобретают новых себя. Но это, даже если их много, случаи частные, а типична в русской антивоенной среде все же самая простая и неотрефлексированная солидарность, уводящая в неизведанное, во тьму. Где-то там в конце пути тебя ждет, наверное, Аркадий Бабченко, но, может, и не ждет – чтоб добраться до него, нужно будет пройти через строй, в котором уже не будут даже спрашивать, чей Крым или где ты был в четырнадцатом году, время вопросов кончилось, и, даже если формально коллективная ответственность остается предметом спора, вряд ли есть какая-то столь же вероятная альтернатива ей.

Есть довольно известный немецкий художник, классик политического плаката и фотомонтажа Джон Хартфилд – наверняка все видели картинку с Гитлером, который, выступая на трибуне, заносит в своем фирменном жесте (не зига, а именно гитлеровский ответ на нее) поднятую руку себе за затылок,