Некрополитика - Ахилл Мбембе Страница 30

Кроме места засады, есть еще и ловушка тела. Кандидаты на мученическую смерть превращают свое тело в маску, скрывающую оружие, которое вскоре будет взорвано. В то время как танк или ракета хорошо видны, оружие, носимое в форме тела, невидимо. Скрытое таким образом, оно становится частью тела. Оно настолько тесно связано с телом, что в момент детонации оно уничтожает собственное тело носителя, которое забирает с собой тела других людей, если не превращает их в куски. Тело не просто скрывает оружие. Тело превращается в оружие, причем не в метафорическом, а в подлинно баллистическом смысле.

В данном случае моя смерть идет рука об руку со смертью Другого. Убийство и самоубийство совершаются в одном и том же акте. Сопротивление и самоуничтожение во многом синонимичны. Умертвить другого и самого себя - значит низвести их до статуса кусков инертной плоти, разбросанных повсюду и с трудом собранных воедино перед погребением. В этом случае война - это война тела с телом (guerre au corps-à- corps). Чтобы убить, нужно подобраться как можно ближе к телу врага. Чтобы взорвать бомбу, необходимо решить вопрос расстояния с помощью работы по сближению и маскировке.

Как мы должны интерпретировать этот способ пролития крови, при котором смерть не просто моя собственная, но всегда сопровождается смертью другого? Чем он отличается от смерти, наносимой танком или мишенью, в контексте, где стоимость моего выживания рассчитывается с точки зрения моей способности и готовности убить кого-то другого? В логике "мученического дома" воля к смерти сливается с волей к уничтожению врага, то есть к захлопыванию двери в возможность жизни для всех. Эта логика кажется противоположной другой, которая заключается в желании навязать смерть другим, сохранив при этом собственную жизнь. Канетти описывает этот момент выживания как момент власти. В таком случае триумф развивается именно из возможности быть там, где других (в данном случае врага) уже нет. Такова логика героизма в классическом понимании: казнить других, держа собственную смерть на расстоянии. В логике мученичества возникает новый семиозис убийства. Он не обязательно основан на отношениях между формой и материей. Как я уже указывал, тело здесь становится формой мученика. Но тело как таковое - это не только объект для защиты от опасности и смерти. Само по себе тело не обладает ни силой, ни ценностью. Скорее, его сила и ценность проистекают из процесса абстрагирования, основанного на стремлении к вечности. В этом смысле мученик, установивший момент превосходства, в котором субъект преодолевает свою смертность, может рассматриваться как работающий под знаком будущего. Иными словами, в смерти будущее сворачивается в настоящее. В своем стремлении к вечности осажденное тело проходит через две стадии.

Во-первых, он превращается в простую вещь, в податливую материю. Во-вторых, способ, которым оно предается смерти-самоубийству, дает ему окончательную сиг-нификацию. Материя тела, или, опять же, материя, которой является тело, наделяется свойствами, которые можно вывести не из ее характера как вещи, а из трансцендентного номоса вне ее. Осажденное тело превращается в кусок металла, чья функция - приносить в жертву вечную жизнь. Тело дублирует себя и в смерти буквально и метафорически выходит из состояния осады и оккупации.

В заключение позвольте мне рассмотреть связь между террором, свободой и жертвенностью. Хайдеггер утверждает, что "бытие человека по отношению к смерти" является решающим условием всякой подлинной человеческой свободы. Другими словами, человек свободен жить своей жизнью только потому, что он свободен умереть своей смертью. Если Хайдеггер наделяет бытие-в-смерти экзистенциальным статусом и считает его событием свободы, то Батай полагает, что "жертва в действительности ничего не открывает". Это не просто абсолютное проявление негативности. Это еще и комедия. Для Батая смерть раскрывает животную сторону человека, которую он называет "естественным существом". Он добавляет: "Чтобы человек в конце концов раскрыл себя, он должен умереть, но ему придется сделать это еще при жизни, глядя на то, как он перестает существовать". Другими словами, человеческий субъект должен быть полностью жив в момент смерти, осознавать свою смерть, жить с ощущением того, что он действительно умирает. Смерть сама должна стать самосознанием в тот самый момент, когда она избавляется от сознательного существа. "В некотором смысле именно это и происходит (то, что, по крайней мере, находится на грани того, чтобы произойти, или то, что происходит неуловимым, ускользающим образом), посредством уловки в жертвоприношении. В жертвоприношении приносящий жертву отождествляет себя с животным в момент смерти. Таким образом, он умирает, видя свою смерть, и даже в каком-то смысле по собственной воле становится единым целым с орудием жертвоприношения. Но это же игра!" И для Батая игра - это в большей или меньшей степени средство, с помощью которого человеческий субъект "добровольно обманывает себя".

Как понятие игры и обмана связано с террористом-смертником? В случае с террористом-смертником жертвоприношение, несомненно, заключается в эффектном предании себя смерти, в превращении в собственную жертву (самопожертвование). Самопожертвователи берут на себя власть над своей смертью, встречая ее лицом к лицу. Эта власть может проистекать из веры в то, что смерть собственного тела не влияет на непрерывность бытия. Идея состоит в том, что бытие существует вне нас. Здесь самопожертвование заключается в снятии двойного запрета: запрета на самосожжение (самоубийство) и запрета на убийство. Однако, в отличие от первобытных жертвоприношений, здесь нет животного, которое могло бы послужить заменой жертве. Смерть здесь приобретает характер проступка. Но, в отличие от распятия, она не имеет искупительного измерения. Она не связана с гегелевскими парадигмами престижа или признания. Действительно, мертвый человек не может узнать своего убийцу, который тоже мертв. Означает ли это, что смерть здесь происходит как чистая аннигиляция и небытие, избыток и скандал?

С какой бы точки зрения ни рассматривать этот вопрос - с точки зрения рабства или с точки зрения колониальной оккупации, - смерть и свобода неразрывно переплетены. Как мы видели, террор является определяющей чертой как рабовладельческого, так и позднесовременного колониального режимов. Оба режима - это также конкретные случаи и опыт несвободы. Жить в условиях поздней современной оккупации - значит постоянно испытывать состояние "боли": Повсюду укрепленные сооружения, военные посты и блокпосты; здания, вызывающие болезненные воспоминания об унижениях, допросах и избиениях; комендантский час, который каждую ночь от заката до рассвета заключает сотни тысяч людей в их тесных домах; солдаты, патрулирующие неосвещенные улицы, пугающиеся собственной тени; дети, ослепшие от рубчатых пуль; родители, опозоренные и избитые на глазах у своих семей; Солдаты мочатся на