Воденников в прозе. Лучшие эссе - Дмитрий Борисович Воденников Страница 28

И вот и ходят они по улицам наших городов с вываленными животами, с перхотью на плечах, а если поднимет один такой недокормленный руку в общественном транспорте, то сразу весь вагон и пустеет.

Недолюбленные, жалкие, смешные.

Нелюбимые и невлюбленные.

И это все давно пора менять.

Анна Ахматова однажды написала: «Я научила женщин говорить». Надо научить и мужчин говорить о чем-то, кроме войны, секса и футбола.

Надо им привить – к их диковатому российскому уму – классическую розу самовнимания и самонежности. Они не станут от этого самовлюбленнее или женственнее. Они останутся такими же воинами и охотниками. Но с немного более цивилизованным умом.

И тогда, может, что-то в нас всех сдвинется. И мы научимся и в общественно значимых делах не изображать из себя альфа-самцов. И начнем другой разговор сами с собой и своими соседями.

И бородатая женщина не будет нам сносить мозг так, как это было недавно.

Впрочем, и тут есть свои опасности.

Став более внимательным к себе, ты станешь и более внимательным к поступи смерти. К своему увяданию и своей не-вечности.

К своим лепесткам, которые опадают. И корням, которые все меньше тебя держат на этой земле.

Птица уже не влетает в форточку.

Девица, как зверь, защищает кофточку.

Поскользнувшись о вишневую косточку,

Я не падаю: сила трения

Возрастает с паденьем скорости.

Сердце скачет, как белка, в хворосте

Ребер. И горло поет о возрасте.

Это – уже старение.

Старение! Здравствуй, мое старение!

Крови медленное струение.

Некогда стройное ног строение

Мучает зрение. Я заранее

Область своих ощущений пятую,

Обувь скидая, спасаю ватою.

Всякий, кто мимо идет с лопатою,

Ныне объект внимания.

Это написал Бродский. Написал о старении. Он был внимательным и беспощадным. За это вы его и любите.

И вот ты просыпаешься утром, научившийся новому самовниманию, подходишь к зеркалу, смотришь туда и кричишь. Потому что все, что однажды на тебя посмотрит оттуда, будет только пепелищем от прежнего дома. В котором тебе уже нет места. А ты станешь только серой куколкой, из которой больше никогда не выпорхнет новая многоцветная бабочка.

Кстати, в конце жизни Юкио Мисима, следуя кодексу чести самурая, после неудавшегося мятежа сделал себе харакири.

– Не пора ли гасить фонарь? – спросил он в это утро у своего отражения.

– Пора! – ответило отражение.

Бедные мальчики

Но я еще прижмусь к тебе – спиной,

и в этой – белой, смуглой – колыбели —

я, тот, который – всех сильней – с тобой,

я – стану – всех печальней и слабее…

Мужчина слабее женщины. Мужчина беднее женщины. Несвободней. Принято думать обратное, но это неправда. У него в голове все время крутится какая-то ерунда: дом, долг, семья, чем кормить, куда «бечь», будет ли он на высоте в постели. Один есть только блаженный момент его свободы. От мира, от себя, от женщины. Это когда все кончено, акт любви, похожий на распятие, совершен, и ты оказался опять на высоте или не на высоте (какая разница, главное – худо-бедно доказал свою состоятельность). И вот тогда можно опять стать ребенком. Белокурым, лысым, с черным на голове вороным крылом. Который никому ничего не должен. И которому тоже ничего не должны. Кроме любви и жалости. И вот отвернулся, лежишь сирота сиротой, голый, тебя женщина обняла сзади, гладит по волосам. Говорит: «Ты самый лучший». Конечно, ты не лучший. Сам знаешь. А все равно приятно.

А ты гордись, что в наши времена —

горчайших яблок, поздних подозрений —

тебе достался целый мир, и я,

и густо-розовый

безвременник осенний.

Марина Цветаева говорила: «Мальчиков надо баловать. Кто знает, что их ждет впереди. Война, смерть?» Так и избаловала своего мальчика, Мура. Когда вернулись в СССР и половину семьи посадили, Мур уцелел. Правда, ненадолго. «Позаботьтесь о Муре», – просила Цветаева многих перед смертью. Писала об этом Ахматовой. Еще много кому. Как заклинание. Не позаботились. После того как мамы не стало, а его занесло в Ташкент, жил у какой-то хозяйки, сдававшей комнату, что-то украл (продавал на рынке вещи, есть хотел), она заметила пропажу.

Я развернусь лицом к тебе – опять,

и – полный нежности, тревоги и печали —

скажу: «Не знали мы,

что значит – погибать,

не знали мы, а вот теперь – узнали».

Дальше еще хуже. Он был призван на фронт за два месяца до окончания первого курса. Самое ужасное для него – чистого, снобски настроенного мальчика, прекрасно говорившего по-французски, – было то, что попал он в штрафбатальон. Он же сын репрессированного. Там и не говорящему по-французски тошно было. А тут этот щеголь, щегол, франт. В одном письме он писал: «Здесь кругом воры, убийцы. Это все уголовники, только что выпущенные из тюрем и лагерей. Разговоры они ведут только о пайках и о том, кто сколько отсидел. Стоит беспросветный мат». Да, по-французски с ним никто разговаривать не собирался.

И я скажу: «За эти времена,

за гулкость яблок и за вкус утраты —

не как любовника —

(как мать, как дочь, сестра!) —

как современника – утешь меня, как брата».

И я скажу тебе,

что я тебя – люблю,

и я скажу тебе, что ты – мое спасенье,

что мы погибли (я понятно – говорю?),

но – сдерживали – гибель – как умели.

«…Я абсолютно уверен в том, что моя звезда меня вынесет невредимым из этой войны и успех придет обязательно; я верю в свою судьбу…» – напишет Георгий своей сестре Ариадне 17 июня 1944 года – за месяц до гибели.

Бедный мальчик. Какая звезда? Какой успех? Кто тебя обнимет сзади, когда ты уже выдохнешься? Кто погладит по волосам? Кто скажет, что ты самый лучший (хотя никакой ты не лучший, а так, просто попался по дороге)? Кто убережет тебя от пуль?

Никто.

7 июля 1944 года под Оршей Мура сильно ранили. После боя в книге учета полка было записано: «Красноармеец Георгий Эфрон убыл в медсанбат по ранению». И это последнее,