Призвание - И. ?. Григорьев Страница 19

Спросили меня. Я встала, подошла к парню. В глазах его разглядела тревогу.

— «Как закалялась сталь» читал?

— Не помню.

— «Анну Каренину» знаешь?

— Нет. Сама понимаешь, времени в обрез, работа.

— Какой же ты мне жених. — И вышла из комнаты. Не отдам я своего сердца просто так: подошла пора — выходи замуж!

Что ответить сестре? Нет, шуткой не обойтись. О своей жизни надо говорить серьезно.

Встретилась недавно подруга. Тоже сысоевская, но года два живет уже в городе. Разговор не клеился, будто мы обе торопились.

— Все там же?

— Конечно.

— Что тебя на гвоздь прибили, не уходишь?

— Нравится.

— А я без асфальта уже не могу. Спотыкаюсь на ваших улицах. Испытываешь себя?

— Люблю просто.

— Э, все это фантазия при лунном свете.

Да ей уже пришлось однажды испытать себя. Поехала в Свердловск к другой сестре — Татьяне. Вроде поддалась на уговоры — учиться на бухгалтера. Ехала в поезде, смотрела в темное окно. В глазах рябило от мелькавших во тьме деревьев. Думала, определится на новом месте — успокоится.

А через два дня вернулась, сама себя пристыдила. Никто и не узнал, зачем она ездила в Свердловск. Не заходя домой, кинулась на ферму. Там было пусто, стадо ушло в степь. Вернулась, схватила велосипед, не жалея ног, крутила педали. Кое-как объяснила пастуху, зачем приехала. Разыскала своих коров, к каждой подошла, шептала какие-то слова, гладила их.

Не богата красками степь вокруг Сысоево. Солонцы рассыпались по земле. Где и попадет кустарник — до пояса. От солнца и от дождя не спрячешься. Озера разбросаны по разным углам, похоже выбирали им место с завязанными глазами. Появятся, где и не ждешь, только вдруг чайка взлетит белым цветком, заманивая к воде, спрятанной за частоколом камыша.

Выгорает летом трава, хрустит под ногами, как бумага. Только полынь — вся-то с мизинец — не теряет свой запах. Даже затоптанная пылью, до ветреной осени наполняет она степь горьковатым настоем.

Из этих мест, простых и суровых, напоминающих летом просторную, светлую комнату, Нина никогда не уйдет.

Когда она приезжает в Челябинск, разговор начинает обычно старшая сестра.

— Ну, когда к нам?

— Ласка не отпускает.

— Какая еще Ласка?

— Опять все забыла. Давай еще раз объясню. И объясняет:

— Привязалась ко мне корова Ласка. Не отходит ни на шаг. В выходной день на улицу лучше не показывайся: обязательно Ласка заявится. Отдохнешь тут. Бери за рога и веди обратно.

Людей, некрепких, нестойких, губит порой слава. Больше по привычке, сидят они уже в президиумах, говорят скучные слова, нет больше тепла в их работе, да и некогда им работать. Прошлым живет человек. Давно обогнали его, отошла слава. А кто выстоит, кого не тронет зазнайство, тот будет вдвое крепче и уже никогда не потеряет своего доброго имени.

Не потеряла доброго имени и Нина Лашкуль. А было время — едва поспевала с одного совещания на другое. Не сдалась.

Прописка «лучшая в совхозе» оказалась постоянной. Александр Георгиевич Волков, секретарь парткома, знавший еще ее отца, первый дал Нине рекомендацию в кандидаты партии.

Дважды провожал Челябинск Нину в Москву — на четвертый съезд профсоюзов и на Первое всесоюзное совещание ударников коммунистического труда. Сестра долго махала ей вслед, своей маленькой сестренке, такой счастливой и растерянной. Нина стояла в окне вагона, прижимая к груди большой букет белых цветов, и плакала, может быть, впервые настоящими счастливыми слезами.

В. Баландин

ЧАЙКИ ВОЗВРАЩАЮТСЯ К МОРЮ…

Хорошо помнит Яков Иванович Вихерт те дни, хотя и прошел с того времени не один год. Возвращался он тогда с совещания к себе, в подсобное хозяйство УРСа Южно-Уральской железной дороги. Возвращался домой, а мысленно все еще был там, на совещании.

Скверно чувствовал себя директор подсобного хозяйства. Критиковали его там на чем свет стоит, в каких только грехах не обвиняли. Но вот о конкретной помощи почему-то никто не говорил. А помощь эта нужна была хозяйству, как хлеб для голодного человека. Хотел он выступить на совещании, рассказать все как есть, посоветоваться, но раздумал.

«Выходит, это не ты, сбросив стеганку и засучив рукава, вместе с рабочими старался вдохнуть жизнь в два старых, полуразвалившихся «натика», которые в насмешку называли «тракторным парком». Выходит, это не ты с утра до ночи не знаешь покоя, вертишься, как заведенный…»

Вздохнул Яков Иванович, невесело поглядел по сторонам:

— Эх, кабы нам технику да людей знающих!

Перед тем как зайти домой, Яков Иванович заглянул на ферму.

— Ну, как дела, красавицы? — стараясь быть веселым, спросил он доярок. Одна из них, острая на язык, выскочила вперед:

— Вот, товарищ директор, поглядите, — сказала она, наклонив подойник, — молочка-то чуть на донышке.

— Худо дело…

— Да уж куда хуже, на хлеб с такими надоями не заработаешь. В город надо подаваться.

— В город, говоришь? — Яков Иванович задумался.

Вот и его жена тоже о городе поговаривает. Это верно, прожили бы они там неплохо. Жена у него работящая, и профессия у нее ходовая — штукатур. Да и сам он мастеровой человек, плотничать может, столярничать. Работа хорошая найдется, и никаких тебе взбучек, никаких попреков. Только вот земля, как ее бросить? Что тогда скажут ему его старики? Как бросить землю, если сроднился с ней, если крепко-накрепко срослась с ней душа?

Поздно пришел домой Яков Иванович, усталый. И не только от работы, — к работе он привык, — а от забот, навязчивых мыслей. Как поправить хозяйство? С чего начать?

…Всякие мысли лезут в голову Якова Ивановича, и порой тоскливо сожмется сердце от этих тягостных размышлений. Но время, говорят, мудрей мудрых. Время требует, учит, зовет. Время не стоит на месте.

Предстоял сев. А техники мало. Кормов нет. Люди увольняются один за другим. Кто в город, кто в другие хозяйства. Тяжелое положение. И все-таки изменилось что-то в обличий Якова Ивановича,