Одинокий поиск - Николай Яковлевич Москвин Страница 16

«Не то, что с невесткой!» — Ужухов перевернулся на бок, и теперь открылся ему весь простор подполья — стало как-то легче, свободнее, тело не просило, как прежде, разогнуться, встать во весь рост. И он незаметно для себя заснул…

4

Проснулся от каких-то недалеких голосов, вскочил опрометью — хозяйка небось ушла, старуха одна, а он тут дрыхнет!.. Но это спросонок — один из голосов был Надежды. Щели в подполье светились уже не солнечным, а серым предвечерним светом; взглянул на часы: было без пяти шесть.

«Скоро уж и сам из магазина… День впустую».

Он представил, как будет спать тут, в этой могиле, и вторую ночь, и покрутил головой… Впрочем, корешки говорили — он-то сам впервые! — что по такому делу лежку три дня, бывает, занимают… Поворошил в мешке, достал хлеба, колбасы и, запивая из бидончика, закусил. Обтерев толстые губы рукавом, подсел к глазку: с кем это там хозяйка?

Около клумбы, на скамейке, ближней к дому, сидела в белом платье с красным передником Надежда и с нею рядом — лицом к Ужухову — какая-то длинная девчонка с двумя желтыми косами. Глаза ее были заплаканы, а на лице хозяйки такое выражение, будто горе у них одно и она все понимает. Это у баб обычно — любят в душу влезть, на себя принять… Но стал рассматривать молодую хозяйку.

В те дни, когда он ездил на дачу Пузыревских в разведку, она ему показалась обыкновенной дурой дачницей, которая от жира и дармоедства каждый год таскается за город дышать воздухом, будто его и в городе нет. Но за сегодня он услышал, что жизнь ее не сладка, а сам он тоже настрадался немало, поэтому она стала для него как-то понятнее, хотя, конечно, ее горемыканье и в сравнение не могло идти: при таком-то фартовом барахле возьми свою долю, да и иди на все четыре стороны… Впрочем, они, бабы, привязчивы — лучше поплачут-похнычут, чем уйдут.

Из разговора, который до него доносился, он понял, что эта длинная девчонка с двумя косами была та самая дочь Щегольковых, о которой хозяйка и старуха днем вспоминали. Ее нелады с отцом дошли до того, что она хочет уйти из дома, переехать в студенческое общежитие. Пришла она не жаловаться, а попросить у Надежды какую-то тетрадь — записки, оставшиеся от ее учебных лет, но по-бабьи разговорилась и дошла до своей домашней беды, до слез…

— Вы еще подумайте, Катя! Это не так просто… А мать как?

Хозяйка говорила, повернув к гостье голову, и сейчас были видны ее большие, красиво блестевшие глаза, румянец, поднявшийся к вискам. Но Ужухов после услышанного сегодня заметил только, что лицо у нее доброе и бездольное, какое бывает у людей, когда у них не жизнь, а жестянка…

— А мама будет ко мне приходить… — Катя проводила скомканным платочком по глазам, утирая высыхающие слезы. — Будет приходить… Вы поймите, я не могу оставаться… В школе еще мы разбирали «Крыжовник» Чехова… Все возмущались, осуждали человека, залезшего в мещанское болото, в мелкие интересы, в собственность… Отец, помню, мне помогал, когда я готовила «Крыжовник»… А теперь сам! Все силы — в дачу. Ни о чем другом думать не может. То строит, то ремонтирует, то подстраивает. Все какие-то гвозди, тес, шпаклевка, шелевка, горбыль… Нигде не бывает и никого знать не хочет. Живем в скорлупе…

— Ну, отцы и дети, знаете, всегда… — примирительно сказала Надежда. — Только так говорится, что проблема эта в прошлом.

— Нет, у Светланки другой! С ним обо всем поговорить можно — человек человеком… А тоже строил дачу. Через дорогу от нас…

Хозяйка потянулась, сорвала травинку и стала обматывать ею палец.

— Это все зависит, Катя, от культуры. Какая она: внешняя или внутренняя… — Надежда принялась разматывать травинку. — Я знаю одного человека… Поскреби его, а там… В общем, не то, что сверху… Но что у нас, у женщин, плохо, позорно! — Она отбросила травинку. — Привыкнув жить под крылом, мы трудно с ним расстаемся! Даже если видишь, что крыло тебе… чужое. — Она дотронулась до Катиной руки. — Это, конечно, не про вас, а про замужних… некоторых. Про тех, которые ошиблись, не то нашли…

Но Катя, видно, свое еще не отговорила.

— Нет, я буду жить отдельно. Не так стыдно… — Она пристально посмотрела на Надежду. — Ведь, понимаете, нет ничего стыднее, когда на словах одно, а на деле другое. Ведь есть уже бригады коммунистического труда… Не у нас, конечно, а на заводе, но все равно мы как бы с ними… Тоже душой с ними, тоже в ответе. А вот дома все другое, другое… Будто вру кому, будто бессовестная! — Катя передохнула, губы у нее задрожали, и она опять схватилась за мокрый платок. — Маму только жалко! — Она отвернулась. — Ну, будет ко мне приходить… Так ведь не насовсем, а лишь на минутку…

Ужухов все слышал, но не все ему было понятно. Так он однажды по радио слушал: горячились люди, горячились, но так по-ученому, по-мудреному, что неизвестно из-за чего… Прямых слов нет, а все только вокруг. И с дачами, что девчонка говорила, тоже не то… «Эх, дуры бабы! Не о том ахать надо, что человек к дачке своей присох, а о том, как он ее на свои восемьсот целкашей жалования строил!.. Тут вот сиди в сырости, как гриб, и добывай себе хлеб-соль, а тот на свету вразвалку ходит, и ничего!..» Но поверх всех слов, поверх всего мудреного и ненужного он понял эту девчонку с двумя косами, как недавно понял и хозяйку. Зря слез не льют…

Вдруг встрепенулся.

«Эх, дело чертово! Тут слюни не распускай!»

Пока суды-пересуды, пока о чужих слезах жалостился, эти, на скамейке, вдруг поднялись и пошли. Думал, хозяйка до калитки, а она — и за калитку… Это что же? Провожать пошла! И далеко — Щегольковы, слышал, ведь у станции…

И сразу от покоя, от беззаботного подслушивания у глазка — вдруг к своей заботе. И в мыслях все уже вернулось, а тело еще сидит у глазка и отрываться не хочет… Но вот по-собачьи, на четвереньках, бросился к дверце, к выходу. Да в темноте, в суете — не в ту сторону. Вернулся, заметил свое барахло: брать, не брать?.. Что же после того сюда, в темноту опять