Eminem. От изгоя до короля хип-хопа - Ник Хэйстед Страница 11

Он все еще вспоминал этот инцидент в тексте «Revelation», написанной, когда ему было двадцать восемь. Учитывая сокрушающее давление на его самоуверенность из-за отсутствующего отца, неустойчивую домашнюю жизнь, очевидную бедность и постоянные избиения на улицах, для борьбы с которыми он был слишком слаб, неудивительно, что такие слова легко могли его ранить. Но эти аспекты также слились в ярость, которая сделала из него артиста, в необходимость проявить себя и совершить ответный удар или исчезнуть. «Меня подпитывает возмездие», – сказал он в своем самом откровенном интервью, и это были годы, когда он накапливал в себе эту энергию.

Когда Маршаллу было около тринадцати, его мать уехала из Уоррена в детройтский Ист-Сайд, скорее всего следуя за своим молодым человеком. За этим последовали новые жестокие конфликты, поставившие под угрозу его жизнь. Живя среди чернокожих соседей и заводя друзей среди чернокожих ребят, все еще переходя 8-ю милю в уорренскую школу каждый день, он будто беспечно пересекал Берлинскую стену. Маршалл и его друзья старались игнорировать расовую блокаду в их городе. Но другие хладнокровно следовали ей. «Я не различаю цветов, для меня это не было проблемой, – рассказывала Мэтерс-Бриггс “Rolling Stone”. – Но более юное поколение в этом районе приносило нам неприятности. На Маршалла часто нападали».

«Чаще всего было относительно спокойно, – делится он со “Spin”, – но иногда меня избивали, потому что я гулял по району, и дети меня не знали. Однажды на меня напали, кажется, шестеро парней без какой-либо причины».

Был случай еще хуже, когда его юная, хрупкая жизнь, едва не оборвалась во второй раз. Тогда он, 16-летний (15-летний по одной из версий), возвращался из дома друга вечером через супермаркет Bel-Air, что находился на шоссе. «Все эти черные чуваки проезжали мимо на машине, показывая мне средний палец, – рассказал он “Rolling Stone”. – Я ответил тем же, они уехали, и я даже не стал об этом задумываться». Но они припарковались и пошли за ним. «Один подошел, ударил меня по лицу и сбил с ног, – продолжает Маршалл. – Потом он вытащил пистолет. Я отдал им свою обувь, братан. Думал, они этого хотят». Он бежал в слезах, как он сам признался журналу. «Мне было пятнадцать, я не знал, какого черта должен был делать». Но они продолжали преследовать его и, приставив к нему пистолет, сняли с него одежду. Только белый водитель грузовика остановился, выбрался из машины и распугал нападавших, наставив на них уже свое оружие. Водитель довез его до дома – это было недалеко. «Когда он пришел домой, из одежды на нем были только носки и нижнее белье, – вспомнила его мать. – Они сняли с него его спортивный костюм, отобрали его бумбокс. Они могли и его жизнь отнять». Когда на следующий день он шел по тому же пути, Маршалл нашел свои спортивные штаны там, где их и оставил. «Так я понял, что это было связано с расой», – сказал он. В том же году в него стрелял чернокожий член банды. Он не знал, предназначалась ли пуля для того, чтобы припугнуть его или убить.

Будучи представителем белого меньшинства, пострадавшим и дважды почти убитым чернокожими, Маршалл мог бы и сам склониться к расизму. Племенная натура городской враждебности везде так работает, больше всего в Америке, а еще больше – в детройтском тесном, оторванном от мира обществе. Но, что очень важно для его будущей карьеры, он принял противоположную точку зрения. Все-таки он также видел, как белые байкеры наставляют пушки на его чернокожего друга Пруфа, насмехаясь над ним за то, что тот посмел сунуться в Уоррен, когда Маршалл там жил. Они выстрелили в него прямо за дверью дома его матери, когда Маршалл бросил им вызов. В таком случае его юность, полная скитаний, наконец, принесла ему что-то хорошее. Он ходил между белой и черной Америкой так часто, что его шаги стерли границу. Он видел обе стороны своими глазами, изнутри и снаружи. Он знал слишком много, чтобы быть расистом. Вместо этого жизнь в Детройте сделала его нечеловечески чувствительным к расизму по отношению ко всем цветам кожи.

В доме его жизнь тоже становилась все более сложной. В 1986-м родился его сводный брат Натан. «Маршаллу было тринадцать, когда я забеременела, – вспоминает Мэтерс-Бриггс в “Mail On Sunday”. – Он был очень рад». Наконец, их воспоминания сходятся. Натан пробудил в Маршалле нужду выражать родительскую любовь, которой, как он чувствовал, сам он был лишен. «Думаю, я родитель от природы, – рассказал он “Spin” после того, как у него родилась дочь Хейли. – Мой младший брат родился, когда мне было одиннадцать [в тот момент он все еще врал по поводу своего возраста], так что, по сути, я его с пеленок растил». Мальчики остались верными друг другу.

Два года спустя в семье произошло более разрушающее пополнение, которое впоследствии нитью протянулось сквозь всю его жизнь и музыку, спровоцировавшее тексты песен, полные жестокости и ярости, едва ли не тюремное заключение, женитьбу и безнадежную любовь. «Я всегда любила детей, – вспоминает Мэтерс-Бриггс в “Mail On Sunday”, – и приютила четверых. Дом был всегда полон беспризорников и бездомных. Одной из этих несчастных душ была Ким Скотт, которая переехала к нам, когда ей было двенадцать. Маршаллу было около пятнадцати в тот момент, девочка соврала о своем возрасте, сказав, что его ровесница. Они сошлись, и вот. Воцарился хаос».

У Ким и ее сестры-близнеца были собственные истории о трудной жизни: их часто отправляли в сиротский дом за бродяжничество, они постоянно оттуда сбегали. По какой бы то ни было случайности, она не была в доме в тот день, когда встретила Маршалла. Он, как это часто бывало, проводил свое утро, прогуливая школу с другом – как только они узнавали, что мать его друга ушла на работу, они приходили к нему домой и погромче включали стерео, чтобы послушать рэп-новинки. Ким заходила к сестре его друга. «У меня был красный “Kangol”[5], – говорит Маршалл, все еще способный вспомнить каждую деталь этого момента, произошедшего 14 лет назад, в “The Source”. – Я прыгал на кофейном столике, подпевая песне LL – мне она очень нравилась. Я заметил ее краем глаза в дверном проеме и продолжал выпендриваться. Она смотрела, пока песня не закончилась, а потом сестра друга нас представила».

Они ругались и дрались как брат и