Забытые страницы криминальной истории России. Книга 1 - Алексей Ракитин Страница 6

должным образом составленный в присутствии понятых, следующим образом характеризовал вид подозрительных пятен: «В комнате […] на стене к сеням кровавые пятна, одно продолговатое на вершок длины [4,5 см] в виде распустившейся капли, другое величиной с пятикопеечную монету [5-копеечная монета образца 1833 года имела диаметр 3,7 см — прим. автора], разбрызганное; на штукатурке видны разной величины места, стёртые неизвестно чем, […] полы во всех комнатах крашеные жёлтой краской и недавно вымытые».

Следы в сенях были описаны такими словами: «В сенях около двери кладовой видно на грязном полу около плинтуса кровавое пятно полукруглое величиною в четверть аршина [18 см], и к оному потоки и брызги кровавые, частию уже смытые, на ступенях заднего крыльца также видны разной величины пятна крови и частию стёртые или смытые […]». Обнаружение пятен застало хозяина квартиры явно врасплох. Когда Сухово-Кобылина попросили объяснить их происхождение, он смог лишь заявить, будто пятна в сенях оставлены поваром, имевшим обыкновение резать там птицу. О том, как пятна могли появиться в комнате, Сухово-Кобылин ничего вразумительного сказать не смог. Он был до того растерян от всего происходившего, что даже не смог сказать, кто и когда мыл полы в занимаемых им помещениях.

В конце концов он, правда, немного оправился от испуга и принялся уверять полицейских, что уборкой в его покоях занимается дворовая девка, дескать, она-то и вымыла недавно полы. Когда же полицейские вызвали её и попросили подтвердить рассказ хозяина, выяснилось, что всё сказанное Сухово-Кобылиным не соответствовало действительности: дворовая девка не убирала в его комнатах с 7 ноября. Между тем полы и штукатурка над плинтусами выглядели хорошо, и притом недавно, помытыми.

Всё это казалось в высшей степени настораживающим. Надо сказать, что подозрительных бурых пятен на стенах в сенях и в большой комнате было гораздо больше, чем это отражено в протоколе от 12 ноября. Когда через четыре дня — 16 ноября 1850 года — подозрительные фрагменты штукатурки и плинтусов были вырублены и доставлены для сохранения в полицейскую часть, оказалось, что их было ни много ни мало как 33! Причем, в остальных комнатах флигеля ничего подобного бурым пятнам обнаружено не было.

Надо ли удивляться, что следователь Хотинский после доклада по инстанции получил разрешение на официальный допрос Сухово-Кобылина и обыск его жилища (напомним, что 12 ноября состоялся только осмотр квартиры, в ходе которого полиция могла только визуально изучить обстановку, но не имела права изымать подозрительные предметы). И 16 ноября 1850 года приставы Хотинский и Редкин вновь появились во флигеле Александра Васильевича. В присутствии понятых подозрительные пятна были вырублены из плинтусов и штукатурки, а личная переписка Сухово-Кобылина опечатана и изъята для последующего ознакомления следователей. Всего были изъяты три стопы писем, написанных большей частью по-французски. По характеру почерков можно было предположить, что письма эти были написаны женщинами.

Фрагменты штукатурки, половиц и плинтусов с предположительно кровавыми следами были направлены в Медицинскую контору при городском правлении для исследования. Полицейских интересовала как природа пятен, так и их возраст.

Надо сразу сказать, что медицина ничем не смогла помочь следствию: в середине XIX столетия наука еще не могла различить кровь человека и животного[1].

Сухово-Кобылин был задержан по подозрению в убийстве Симон-Дюманш, доставлен в Городской частный дом (тогдашний аналог ГУВД) и там официально допрошен. На этом допросе Сухово-Кобылин не признал существования интимной связи между ним и погибшей, заявив, что их симпатия носила сугубо платонический характер. Тем не менее, ему сделать оговорку в том смысле, что «отношение его к ней были полны, как и прежде [то есть в Париже], любви и сердечной привязанности. […] В любовной связи [он её] ни с кем не замечал и ни к кому не ревновал; она же весьма часто ревновала его».

Насчёт словосочетания «сердечная привязанность» у современного читателя не должно сложиться превратного впечатления: в контексте тогдашней лексики оно означало дружбу, но никак не любовные отношения. На протяжении всего расследования Сухово-Кобылин так и не признал того факта, что погибшая являлась его многолетней содержанкой. Даже когда ему прямо на это указывали полицейские чины, он уходил в глухое (и довольно тупое) запирательство, не признавая того, что было давно известно всей Москве.

Подозреваемый заявил, что последний раз встречался с погибшей 6 ноября, то есть накануне её убийства. Встреча эта имела место на её квартире и прошла без свидетелей.

Сухово-Кобылин признал факт получения от погибшей записки вечером 7 ноября 1850 года («[…] возвратясь домой, нашёл у себя на туалетном столике полученную от неё весьма малую записочку, в которой она сообщала, что для расхода у неё осталось весьма мало денег […]»). Из его объяснений следовало, будто записка эта была посвящена сугубо хозяйственным заботам, а потому оказалась малоценной. Между тем это противоречило рассказу повара Егорова, который утверждал, что хозяйка ждала немедленного ответа. Проверить правдивость показаний Сухово-Кобылина оказалось невозможным, поскольку упомянутая записка к моменту допроса была им уничтожена.

Как на весьма важный момент в допросе от 16 ноября следует указать на признание Сухово-Кобылиным материальных затруднений, которые он испытывал на протяжении последнего года. Торговля спиртными напитками в Москве оказалась убыточна, и в 1849 году он закрыл магазин, который возглавляла госпожа Симон. С этого времени она фактически находилась на полном содержании Сухово-Кобылина, не зарабатывая ни копейки, хотя этого подозреваемый тоже признать не захотел.

Разумеется, следствие чрезвычайно интересовало то, сколь богата была Симон-Дюманш. Сухово-Кобылин заявил следователю, что «полагает, что денежного состояния никакого не осталось, [поскольку] он же сам, по мере нужды, выдавал ей деньги […]. Денежных обязательств им, Кобылиным, Симон-Дюманш ни в Париже, ни здесь никогда выдаваемо не было, да и быть не могло, ибо она сама всегда состояла, да и ныне состоит его должницей […]». Заявление это чрезвычайно важно, и на него следует обратить особое внимание. Пройдет совсем немного времени, и Сухово-Кобылин начнет говорить нечто совсем иное…

И уж никак нельзя обойти вниманием то, как Сухово-Кобылин объяснил появление в его квартире подозрительных бурых пятен. Прямо скажем, объяснения его оказались весьма неуклюжи. Подозреваемый заявил, что тайная советница Жукова, прежде проживавшая в этих комнатах, ставила своим дочерям пиявки. Кроме того, его — Сухово-Кобылина — камердинер «подвержен кровотечению из носу, и потому немудрено, что живя в этой комнате и обёртываясь к стене, он и сам мог запачкать оную». Сознавая, очевидно, явную натянутость подобных объяснений, Сухово-Кобылин в конце концов признал, что «совершенно не может определить причины, по которой оные капли на стене оказались».

В целом показания Сухово-Кобылина следует признать маловразумительными и порой прямо нелогичными. В самом деле стоит задуматься над тем, в каких условиях жил этот весьма богатый человек: в прихожей его квартиры — лохань с помоями, там же повар периодически режет птицу; в его комнатах — старые обои и давно не штукатуренные потолки и стены. Финансовые потери Сухово-Кобылина от винной торговли не должны вводить читателя в заблуждение: в 1850 году он был очень богат. Только в подмосковных вотчинах Сухово-Кобылина работали более шести тысяч крепостных (в середине XIX столетия годовой оброк каждого из них был около 50 рублей серебром, так что можно представить себе размер получаемой ренты!). Помимо оброка, взимаемого с крепостных крестьян, Сухово-Кобылин получал доход от различных торговых предприятий: лесопилен, пасек и прочих. На Александра Васильевича были оформлены доверенности по управлению имуществом отца и дяди по материнской линии (Николая Ивановича Шепелева), а это были миллионные состояния. Александр Васильевич в то время изучал вопрос о вложении значительной суммы свободных денег и с этой целью, например, приискивал для покупки заводы на Урале. И этот богатый молодой человек, светский лев с миллионным состоянием почему-то занимает не отдельный особняк, не этаж в собственном доме, а жалкий флигель во дворе! Причём, во флигель он переезжает 4 ноября, а уже 7 погибает его любовница. И во флигеле при обыске обнаруживаются многочисленные пятна, подозрительно напоминающие кровавые! Очень странно, не правда ли?

Именно так рассуждал пристав Хотинский, подписывая ордер на арест