Забытые страницы криминальной истории России. Книга 1 - Алексей Ракитин Страница 17

На всю оставшуюся жизнь Сухово-Кобылин сохранил ненависть к «судебной бюрократии». Имеются многочисленные воспоминания о том, как Сухово-Кобылин в кругу близких рассказывал о вымогательствах у него «многотысячных взяток» чинами полиции и судебными заседателями. Свою ненависть к чиновникам Сухово-Кобылин ярко выразил в написанных пьесах. Что ж, может это и правда, и Александр Васильевич действительно был жертвой многочисленных и циничных поборов со стороны представителей Закона. Но правда и то, что в «деле Симон-Дюманш» он показал себя закоренелым и беспринципным лгуном, который несмотря на очевидное и неоднократное разоблачение его вранья, так и не признал факта существования известных всей Москве любовных отношений как с Симон-Дюманш, так и Нарышкиной. (Любопытное сравнение, хотя, конечно же, нестрогое: в моём очерке «Ребёнок Линдберга»[2], описана в чём-то сходная ситуация. Женатый дворецкий состоял в интимной связи с женщиной, которая своим поведением навлекла на себя подозрения полиции. Женщина покончила с собой, и уже после её гибели дворецкий признал факт адюльтера. Сделал он это в силу нескольких причин, в том числе и для того, чтобы смерть женщины не запутывала дальнейшее расследование. От благородного и высокообразованного Сухово-Кобылина подобной честности ждать было бы по меньшей мере наивно). Под присягой этот «высокородный дворянин» уверял, что не имел с Нарышкиной связи, а в 1883 году удочерил рождённого от этой связи ребенка! Причём ребёнок, рождённый от него Надеждой Ивановной Нарышкиной, получил имя убитой француженки — Луиза. В простое совпадение почему-то слабо верится!

Сухово-Кобылин, и до того слывший «западником», после закрытия «дела Симон-Дюманш» вообще превратился в русофоба. Оно и понятно, Родина так его обидела! Подозрение-то с него ни Государственный Совет, ни Император так и не сняли! А потому с репутацией благородного денди Сухово-Кобылину пришлось распрощаться навек. В течение своей последующей жизни (а умер он 11 марта 1903 года) Александр Васильевич не раз надолго уезжал за границу. Он приобрёл поместье во Франции, в местечке Болье, где и скончался.

Дважды Сухово-Кобылин женился. Сначала 31 августа 1859 года он бракосочетался с французской баронессой Мари де Буглон, которая умерла 26 октября 1860 года от чахотки. А весной 1867 года неунывающий драматург (этакий 50-летний бодрячок!) женился на англичанке Эмили Смит (в некоторых изданиях её ошибочно именуют Стюарт, но настоящая фамилия этой женщины именно Смит). Этот брак тоже оказался весьма недолог: крепкая, пышущая здоровьем англичанка неожиданно подхватила пневмонию и скоропостижно скончалась 27 января 1868 года. Нельзя отделаться от довольно странного ощущения, что своим возлюбленным Сухово-Кобылин приносил одни фатальные несчастья. Кстати сказать, из истории криминалистики хорошо известно, что хроническое отравление минеральными ядами (сурьмой, мышьяком и тому подобными) медиками тех лет зачастую диагностировалось именно как чахотка (туберкулёз). Но это не более чем умозрительное замечание, поскольку никто никогда всерьёз не исследовал гипотезу о возможном отравлении Сухово-Кобылиным своих жён. Французские власти никогда ни в чём не обвиняли русского сатирика, а в «постылую» Россию (власти которой беспокоили его неприятными вопросами и подозрениями) он благоразумно возвращаться не спешил.

Завершая разговор о мрачной истории убийства Луизы Симон-Дюманш, остаётся сообщить, что вокруг этого преступления сложилась своего рода мифология. В 1927 году в Ленинграде вышло довольно любопытное (хотя и с нескрываемой классовой тенденциозностью) исследование Леонида Гроссмана «Преступление Сухово-Кобылина», доказывающее виновность писателя в убийстве. А в 1936 году в Москве Виктор Гроссман издал книгу «Дело Сухово-Кобылина», в которой отстаивал прямо противоположную точку зрения. Для нашей страны, в которой жанр «криминального исследования» до сих пор не сложился, подобное столкновение взглядов — явление исключительное. В этой связи нельзя не упомянуть и о весьма информативной книге «Дело Сухово-Кобылина» (сборник документов под редакцией М. К. Евсеева), напечатанной крохотным тиражом в 2003 году издательством «Новое литературное обозрение».

В развитых странах (и в особенности в США) документальные исследования реальных преступлений образовали целый класс литературы. О «Джеке-Потрошителе», Бостонском душителе или Зодиаке написаны сотни более или менее подробных книг, реконструирующих и анализирующих ход расследований. Причём поток подобных публикаций не иссякает, пополняя ежегодно библиографию по этим темам 10—15 новыми книгами. В современной России литературный рынок насаждает в среде читателей редкостное дурновкусие, вбрасывая убогие и наивные поделки под «криминальное чтиво», которые выходят валом из-под перьев таких «специалистов-криминологов», как Маринина или Донцова. Но не подлежит сомнению, что отечественный издательский бизнес повторит путь западного и в конце концов откажется от книжек-однодневок в пользу настоящих серьёзных исследований невыдуманных преступлений. Ведь жизнь богаче любой женской фантазии! Когда это произойдет, без всяких сомнений, мы увидим новые содержательные книги об убийстве Симон-Дюманш. Ведь преступление это по праву может быть поставлено в ряд интереснейших криминальных загадок отечественной истории.

1866 год. Дело студента Данилова

Утром 14 января 1866 года в помещениях московской ссудной кассы, принадлежавшей господину Попову, были обнаружены тела хозяина и его кухарки Марии Нордман. Погибшие имели множественные ножевые поранения, не оставлявшие никаких сомнений в причине смерти; комнаты были залиты кровью жертв. Касса и жилые комнаты подверглись методичному обыску: шкафы были раскрыты, ящики тумбочек — вытащены, их содержимое — высыпано на пол.

Прибывшим на место трагедии чинам полиции достался обширный фронт работ. Ссудная касса занимала целый флигель во дворе; крутая лестница вела в помещения первого этажа, служившие для приёма клиентов, этажом выше располагались личные комнаты хозяина и кухарки, проживавшей здесь же.

Отставной капитан только разворачивал свою деятельность в Москве. Как установила паспортная проверка, Попов прописался в доме Шелягина за три месяца до гибели — 5 октября 1865 года. Он приехал из Финляндии, где за 23 тысячи рублей продал принадлежавшее ему имение. Вырученные деньги, очевидно, послужили своего рода уставным капиталом открытой кассы. Номера банковских билетов были Поповым предусмотрительно переписаны, список этот полицейским удалось обнаружить. Кроме того, идентичный список был получен из Петербурга, от родственников погибшего. Учитывая, что, помимо средств от продажи имения, Попов имел ещё некоторые сбережения и ценности, общий капитал, которым он располагал к январю 1866 года, составлял (по оценке родных) приблизительно 29 тысяч рублей.

Тщательный осмотр места преступления и анализ собранных улик потребовал от чинов полиции нескольких дней. Но в конечном итоге именно дотошность полицейских на этом, самом первом, этапе следствия послужила залогом их уверенных действий в дальнейшем. Возглавили эту работу приставы Миланов и Врубель.

Прежде всего они обратили внимание на то, что в маленькой комнатке первого этажа, позади кассы, был сервирован стол на двоих. На столе стояла водка и закуска, что подразумевало некое доверительное общение. Тут же были обнаружены и первые капли крови, что наводило на мысль о внезапном нападении на хозяина прямо за столом. Далее следы крови вели в помещение собственно кассы. Там, видимо, последовала ожесточённая борьба — крови было очень много и на полу, и на мебели, даже на стенах. Тут же обнаружили и труп хозяина.

Тело кухарки находилось в небольшой прихожей, у самой входной двери. Женщина получила несколько глубоких ножевых ранений; кровопотеря была очень большой. Но следы крови виднелись не только рядом с телами погибших, а также и на двойной входной двери, на её ручке, щеколде, и даже за дверью. Следы крови вели по лестнице вниз, причём по потёкам можно было предположить, что человек, оставивший эти следы, дважды останавливался, прежде чем вышел на улицу. Этот человек оставил на левой стене несколько неясных отпечатков руки.

Кроме того, кровь была обнаружена и наверху — в комнатке кухарки. Там преступник, очевидно, вымыл руки и вытер их о наволочку и пододеяльник.

Пытаясь реконструировать картину преступления, полицейские предположили, что убийца в ходе борьбы получил ранение и, скорее всего, в левую руку. На это косвенно указывали следы крови по левую сторону лестницы (если идти из кассы на улицу), рассыпанное по полу содержимое ящиков (преступнику было неудобно действовать