Ползут, чтоб вновь родиться в Вифлееме - Джоан Дидион Страница 12

ненасилия, деятельность которого на территории Кармел-Вэлли была одобрена тремя голосами членов Наблюдательного совета против двух, выглядит настолько безобидно, что обезоруживает даже ветеранов двух войн с галстуками-бабочками на застежке. Четыре дня в неделю мисс Баэз и ее пятнадцать учеников встречаются, чтобы вместе пообедать: картофельный салат, содовая «Кул-Эйд», сосиски, поджаренные на переносном гриле. После обеда они занимаются балетными упражнениями под «Битлз», а затем усаживаются в кружок на голом полу под фотообоями с живописным видом на Сайпрес-Пойнт и обсуждают прочитанные книги: «Ганди о ненасилии», «Жизнь Махатмы Ганди» Луиса Фишера, «Разрушить преграду мысли» Джерома Фрэнка, «О гражданском неповиновении» Генри Дэвида Торо, «Первая и последняя свобода» и «Подумайте об этом» Кришнамурти, «Властвующая элита» Чарльза Райта Миллса, «Цели и средства» Олдоса Хаксли, «Понимание медиа» Маршалла Маклюэна. На пятый день они встречаются как обычно, но проводят полуденные часы в полном молчании, и молчание это предполагает не только отказ от разговоров, но и отказ от чтения, письма и курения. Даже в дни дискуссий на молчание отводятся перерывы от двадцати минут до часа, и, по отзыву одного из учеников, эта практика «бесценна для того, чтобы освободить ум от размышлений о личном», сама же мисс Баэз говорит, что это «едва ли не самое важное в программе».

За исключением возраста – нужно быть не младше восемнадцати, – требований к поступающим нет; каждый сезон в Институт принимают пятнадцать человек, которые первыми написали о своем желании приехать. Сюда приезжают отовсюду, как правило, это очень молодые, серьезные, но плохо знакомые с глобальной обстановкой люди, не столько бегущие от реальности, сколько по-детски не понимающие ее. Для них очень важно «общаться друг с другом аккуратно и нежно», и действительно, их реплики, обращенные друг к другу, настолько нежны, что послеобеденные беседы порой уносят участников в заоблачные дали. Они обсуждают, было ли разумно со стороны Комитета Дня Вьетнама в Беркли опускаться в обсуждениях до уровня «Ангелов ада».

– Допустим, – говорит кто-то. – «Ангелы» пожимают плечами и говорят: «Мы за кулаки». И что должен ответить на это Комитет?

Или обсуждают подготовленный в Беркли проект создания Международной армии без насилия. «Суть в том, чтобы отправиться во Вьетнам, в деревни, и если их сожгут, то сгорим и мы».

– Есть в этом что-то простое и одновременно прекрасное, – произносит кто-то.

Большинство присутствующих здесь слишком молоды и наверняка не застали самые запоминающиеся протестные события, но те, кто застал, рассказывают истории. Начинаются они обычно со слов «Как-то вечером в скрэнтонской ИМКА…» или «Сидим мы недавно на заседании Комиссии по атомной энергии…», или «На марше из Канады на Кубу был одиннадцатилетний мальчишка, который общался с последователями Ганди, и он…» Обсуждают Аллена Гинзберга, «других таких нет, единственный прекрасный голос, он единственный, кто хоть что-то говорит». Гинзберг некогда предлагал Комитету Дня Вьетнама отправлять женщин с детьми и цветами в Оклендский военный терминал.

– Дети и цветы, – с придыханием произносит симпатичная девчушка. – Как это прекрасно, в этом же весь смысл.

– Гинзберг как-то заезжал сюда на выходные, – вспоминает мечтательный юноша с золотистыми кудрями. – Привез нам сборник сраных американских баллад, мы его сожгли. – Он хихикает. Подносит к окну фиолетовый стеклянный шарик и вертит его на свету. – Это Джоан подарила, – говорит он. – Однажды вечером она устроила вечеринку, и мы дарили друг другу подарки. Как на Рождество, только было не Рождество.

Институт расположился в оштукатуренном глинобитном доме среди желтых холмов и пыльных кустарниковых дубов Верхнего Кармел-Вэлли. Изорванную сетчатую изгородь подпирают олеандры, и нигде не видно ни единой вывески, ни единого знака. До 1950-х здание занимала маленькая, в одну классную комнату, школа. Затем в нем расположилась лаборатория, где делали крем от аллергии на ядовитый плющ «Хелп-ми-Ханна», и небольшое производство гильз, но ни первое, ни второе, по-видимому, не представляли такой угрозы ценам на недвижимость, какая исходила от мисс Баэз. Она купила это здание осенью 1965 года, когда окружная градостроительная комиссия сообщила ей, что, согласно правилам территориального планирования, она не имеет права содержать Институт в личном доме, который стоит на десятиакровом участке неподалеку. Мисс Баэз – вице-президент Института и его спонсор; взнос в 120 долларов, который студенты платят за курс длительностью полтора месяца, включает размещение в жилом доме в Пасифик-Гроув, но совсем не покрывает расходов Института. Мисс Баэз не только вложила 40 тысяч долларов в покупку дома, но и платит зарплату Айре Сэндперлу – президенту Института, модератору встреч и, по существу, серому кардиналу организации. «Может показаться, что вклад наш пока невелик, – говорит Айра Сэндперл. – Но иногда самые малые дела меняют ход истории. Вспомните бенедиктинцев».

В определенном смысле рассказывать о Джоан Баэз, не упомянув Айру Сэндперла, невозможно. «Кто-то из градостроительной комиссии сказал мне, что мне очки втирает чокнутый маргинал, – со смехом признается мисс Баэз. – Айра тогда сказал, что очков у него нет, только борода». Айра Сэндперл, сорокадвухлетний уроженец Сент-Луиса, носит бороду, очень короткую стрижку и пацифик на лацкане вельветового пиджака, у него блестящие глаза миссионера, трескучий смех и в целом вид человека, который всю жизнь идет к своей мечте какой-то неуловимо, но безнадежно кривой дорожкой. Он долгое время вращался в пацифистских кругах Сан-Франциско, Беркли и Пало-Альто, и, когда им с мисс Баэз пришла в голову идея основать Институт, работал в книжном магазине.

Айра Сэндперл познакомился с Джоан Баэз, когда ей было шестнадцать, на встрече квакеров в Пало-Альто, куда ее привел отец. «Уже тогда в ней было что-то волшебное, она была не похожа на остальных, – вспоминает Сэндперл. – Помню, однажды она пела на мероприятии, где я выступал с речью. Публика так прониклась, что я сказал ей: „Дорогая, когда вырастешь, пойдем с тобой проповедовать“». Он улыбается и широко разводит руки.

По словам Айры Сэндперла, они сблизились, когда отец мисс Баэз уехал в Париж в качестве советника при ЮНЕСКО. «Я был старшим из ее друзей, так что логично, что Джоан ко мне потянулась». Айра Сэндперл был с Джоан на демонстрациях в Беркли осенью 1964 года. «Мы были теми самыми внешними подстрекателями, о которых так много говорят, – рассказывает он. – Мы хотели превратить ненасильственное движение в движение против насилия. Джоан тогда буквально вытащила движение из болота, хотя сейчас ребята вряд ли это признают».

Спустя примерно месяц после событий в Беркли Джоан Баэз обратилась к Айре с просьбой взять ее в ученицы на год. «Ее окружали политически подкованные люди, – объясняет он. – Эмоций было много, но она совершенно не владела политической, экономической, исторической и социологической базой для разговора о ненасилии».

– Я очень смутно представляла себе, о чем речь, – перебивает она, суетливо зачесывая волосы назад. – Сейчас я хочу иметь более четкое представление.

Вместо года индивидуального