100 арт-манифестов: от футуристов до стакистов - Алекс Данчев Страница 118

основой новой динамики мегаполиса. В массмедиа архитектурный бум, но согласно общественному мнению и в рамках политического дискурса правящей партии в Великобритании архитектура никогда еще не была такой пустой, уступчивой, местечковой и ограниченной. Спустя десятилетия, проведенные в немилости, архитекторы оказались чересчур довольны тем, что их теперь одобряют, и стремятся сохранить это уютное положение любой ценой. Почти полное отсутствие творческого напряжения в архитектуре еще сильнее питает ее бессилие и растерянность. Сегодня, по-видимому, существует только «радикальная» архитектура почтения: архитекторы, которые редко бросают вызов инструкции; которые бездумно повторяют правительственные социальные программы; своевольные в своем инструментализме и робко воплощающие принципы «изменения поведения». Это архитектура, которая приспосабливается к экологическим критериям, совершенно не признавая того, что таким образом потребности человечества стали вторичны по отношению к природе, или даже полагая, что в дискуссии на эту тему нет необходимости. Мы получили кастрированную профессию, в которой нужно ставить галочки в клеточках, в которой проектирование сводится к простой электронной таблице, за которой следят самодовольные и самосертифицированные углерод-счетоводы. Архитектура, возможно, достигла своего зенита в формальной приемлемости, но с точки зрения осмысленности содержания она в надире. Если учесть, что половина населения мира живет в городах, то где ощущение восторга от творческой урбанизации планеты для 7, 8 или 9+ миллиардов человек? Такой динамичный момент в истории требует максимальной вовлеченности, но архитектура оказалась парализована, потому что все больше принимает мальтузианскую экологическую веру в то, что человечество представляет собой проблему. Быстрая урбанизация часто преподносится не как возможность творческого совершенствования, а как символ проблемы перенаселения и опасностей, которые оно создает для общин и окружающей среды. Не будучи уверенными в своих принципах, идеалах и чувстве цели, архитекторы обычно защищают девственные зеленые поля на обширной территории мегаполиса. «Беспорядочная застройка» и «пригороды» стали эвфемизмами для обозначения бесконтрольного расширения, а не отражения социальной динамики. Защитная реакция в виде отвращения к себе не поможет такой «творческой» профессии, которая по идее должна наслаждаться строительством больше — и чаще. Независимо от того, празднуем ли мы ли «альтернативный урбанизм» (то есть устойчивое существование в «развивающихся» деревнях и трущобах мира); сожалеем ли об отсутствии структуры у мегаполисов развивающегося мира; или заискиваем перед единственным культовым зданием на Западе, — избыточность нынешних западных представлений о городе очевидна.

Поскольку архитектурные видения города постепенно осознанно отступают, неудивительно, что появляются символические представления: от упрощенческих пеанов Барселоне или Копенгагену до отчаянного и смертельного желания воссоздать карикатурный урбанизм викторианского города. Местная идентичность везде в приоритете. Архитектура в корне утратила способность к значимому взаимодействию с обществом здесь и сейчас и отступила в иронию — мир, где она ссылается на саму себя и бесконечно повторяет внутренние «убийственные» шутки. Сегодня широко распространены плюрализм и релятивизм, где когда-то мы могли бы действовать на основе универсальных ценностей, подкрепленных строгой методологией. Таково наследие целой батареи постмодернистских текстов, которым удалось внушить нам, что прогресс — это миф, что человеческие усилия приносят лишь вред, а знания относительны, и теперь у нас есть профессия, где господствует страх перед значимым вмешательством и стремление к престижу в эстетических «заявлениях». Однако, как бы соблазнительно ни выглядело полотно, где полно «убийственных» конструктивистских форм, образ города завтрашнего дня по-прежнему странным образом отсутствует.

В мире, где возможности считаются ограниченными, проектировщики с радостью занимают передовую линию псевдополитических поисков социальной вовлеченности. Архитекторы и архитектура в настоящее время часто выполняют функции общественного консультанта, терапевта по стиранию городской памяти, надежного полицейского, ответственного за охрану окружающей среды, или строителя социального капитала, а никак не средств создания зданий нового века. Когда градостроители говорят о «создании сообществ» — чьи ценности они бездумно повторяют? Архитекторы теперь находят моральное оправдание тому, чтобы вмешиваться в личный выбор каждого, и хвастаются необходимостью изменить поведение людей. На самом деле личная жизнь граждан и их личный выбор, каким бы нонконформистским он ни был, должны быть их собственным делом.

Вмешательство в быт происходит повсеместно, а желание создавать мир завтрашнего дня отсутствует. Там, где когда-то была цель вмешиваться — планировать и проектировать мир в соответствии с целями человека, сегодня архитекторы находят утешение в простом описании существующего мира. Статистика, графики и модели используются не только для описания того, что уже есть, но и для того, чтобы диктовать, что разрешено, а что нет. Неспособность принять вызов — отступление от стремления к тому, что могло бы быть, — мы отступаем, когда, прячась за сложностью, климатическим хаосом и консенсусом сообщества, избегаем необходимости заявлять о видении человечества окружающему миру. Архитекторы и дизайнеры постоянно подвергают себя цензуре относительно того, что нам может быть позволено, и, следовательно, ставят под сомнение то, что мы понимаем под достижениями и прогрессом. Жалкое зрелище. В настоящее время профессия архитектора, похоже, приветствует ограничения и неопределенность, как будто она чувствует себя неспособной думать, действовать или чувствовать самостоятельно, если это не оправдано показателем эффективности. Сегодняшний ироничный декаданс наслаждается самоопределением: созданием самореферентной архитектуры аморфных форм, алгоритмов и фракталов, которые укрепляют антигуманистическое, псевдорелигиозное представление о том, что истина — это математическое/научное упражнение, которое якобы освещает нам путь. Люди, а не бестелесные абстракции способны создавать осмысленный мир.

Вместо того чтобы прославлять город за наше освобождение от местечковой отсталости, город и городские жители представляются чем-то, что нужно приручить. В настоящее время западные общества с большей вероятностью смотрят в будущее с беспокойством, нежели с предвкушением. Амбициозное, свободное видение — выходящее за рамки пагубного лексикона устойчивости — отсутствует. От мистического отношения к «матери-природе» до ползучей настороженности общества; от подозрительности к «новому» или «амбициозному» и к более широко распространенной неуверенности в «будущем» — страх стал всеобъемлющим состоянием, которое захватывает, а затем уничтожает архитектурное воображение. Больше всего беспокоит то, до какой степени архитекторы стали бояться свободы. Страхи сегодняшнего дня, которые используются для оправдания и даже радости от введения ограничений, ограничений на амбиции и предписаний о том, как вести себя «ответственно», заставляют архитектора принимать отупляющие социальные ограничения риска, предосторожности и моральную болезнь самоограничения.

Экспериментирование, если только оно не проходит в пределах строго определенных параметров, представляется потенциально опасным по своей сути. Всюду осторожность, предосторожность, самоанализ и застой. С такой повсеместной осторожностью социальная динамика сменила направление на обратное. Стремление к инновациям, способным извлечь большее из меньшего, в настоящее время допустимо только в том случае, если оно оправдано как способ минимизации воздействия человека на планету. А что случилось с максимизацией воздействия на планету? Сегодня инновации, эксперименты и современные методы строительства — лишь пародии на то, чем они могли бы