Мифы о вампирах. От упырей и осинового кола до железных зубов и Ван Хельсинга - Клод Лекутё Страница 10

духовного роста, и человек готовил себя к ней на протяжении всей жизни, как утверждает австрийский поэт Райнер Мария Рильке. От этого зависит посмертная участь покойного, потому что у мертвых имелось свое сообщество, свой мир, близкий к тому, что существует в земной жизни. Эта была ожидаемая человеком участь, и у него было время подготовиться к ней, руководствуясь христианскими брошюрами, озаглавленными «Искусство благопристойной кончины» (Ars moriendi), где объяснялось, как «умереть хорошо», т. е. в согласии с христианскими заповедями, имевшими широкое хождение в XV в. Но еще задолго до того Библия постулировала, что «Праведник же аще постигнет скончатися, в покои будет…» (Книга премудрости Соломона 4, 7). Это «нормальная» смерть, отвечавшая нормам, которые установило для себя данное общество. Многочисленные отголоски этих представлений мы находим в средневековых рыцарских романах. Вот что говорит чародей Мерлин королю Утеру Пендрагону (отцу короля Артура): «Знай, что все награды и почести, каких бы ни стяжал человек в этом мире, принесут ему пользы меньше, чем достойная смерть. Стяжай ты хоть все блага мира, но, умри ты плохой смертью, рискуешь все потерять. Зато если ты при жизни сотворил немало всякого зла, но умер достойной смертью, все твои грехи тебе простятся»[66].

Праведная смерть была избавлением, ибо позволяла человеку покинуть нашу юдоль печали и обрести истинную жизнь — при условии, как наставляют вышеупомянутые брошюры, что он привел в порядок все свои дела, как духовные, так и мирские. Тот, кто раскаялся, принес исповедь и получил причастие, кто вернул все неправедно нажитые блага и исправил все совершенное зло, — того по совершении должных погребальных ритуалов ожидает преображение в достойного предка; он вступит в мир мертвых, продолжающий мир живых, и обратится в питательный перегной. До наших дней дошло множество средневековых преданий о том, как вернувшийся с того света покойник просит свою родню или друзей возместить зло, которое он при жизни чинил в своих владениях. Возьмем для примера историю Ги де Морэ, который умоляет Этьена упросить его брата Ансельма возместить убытки всем, кому он их причинил, на что Ансельм огрызается: «Что мне духовные дела моего братца? Пока жил, он вкушал все блага от своего имущества. Отчего же он сам не исправил все несправедливости, которые совершил? Это его дело! Лично я не намерен нести покаяние за его грехи»[67].

Усопший, кто еще при жизни выбрал себе место погребения, отрекся от нашего мира и его земных благ, заслужит праведную смерть, потому что — и это наиглавнейший пункт — он сумел разорвать цепи, приковывавшие его к земной жизни. Кларимонда в новелле Теофиля Готье восстает из могилы, потому что ее понуждает к этому любовь к Ромуальду. Это из-за него она не может по-настоящему «упокоиться». А в повести Шеридана Ле Фаню невозможность покинуть этот мир толкает Кармиллу продлевать себе жизнь убийствами других людей. В данном случае отказ от земного мира не произошел, а вампир, когда он не просто игрушка злополучной судьбы, превращается в существо разобиженное, неудовлетворенное, которое не желает подчиняться всеобщему закону, который неумолимо влечет всякого живущего к могиле.

«Смерть мудреца не застигает врасплох. Он всегда готов отойти», — говорит Жан де Лафонтен[68]. Достойной смертью считалось умереть на руках у родных и потом покоиться в компании предков, сподвижников или друзей[69] на особенном месте кладбища, например вблизи монументального распятия или изображения крестных мук. В 1077 г. Симон де Крепи де Валуа, к тому времени принявший монашество, оправдал перезахоронение своего отца такой грамотой: «Я велел поместить его тело в согласии с духом античности (more antiquorum) рядом с местом погребения моей матери, его супруги, и наших предков (predecessorum nostrum)»[70]. Ничто не могло быть хуже, чем когда покойного погребали «в диком пустынном месте», «на нечистой земле» или «в чистом поле», поскольку погребение в «освященной земле» дозволялось далеко не всегда[71]. Читатель помнит, что могилы вампиров обычно тщательно запрятывались в укромных местах — могила Кармиллы, например, находилась в приделе заброшенной часовни, а Дракула, желая перенести свою «деятельность» из Карпат в Лондон, был вынужден везти с собой ящики, наполненные землей из его могилы. Погребение в чистом поле превращало усопшего в безвестный труп, в чужака, и тогда ему грозила опасность, что ведьмы воспользуются им, чтобы творить заклятия. Так, в России один некромант вскрывал могилы безвестных покойников, и ему рекомендовалось: «…до прочтения заговора “могилу выкопать, где незнаемой мертвец, а не выняти мертвого вон. Да верхняя доска [крышка гроба] сняти и саван оправить и пронять сквозь [пронзить] саван трижды игла…”»[72] Далее он применял упомянутую иглу, чтобы насылать замышленные им злые заклинания, и она же служила материальной опорой его колдовству.

Праведной считалась смерть, которую сопровождали священные обряды, начиная с того, что усопшего обмывали и обряжали в надлежащую одежду, и заканчивая посещением могилы, за чем следовали поминальные бдения, период траура и ритуальные действия вроде тех, что совершаются и поныне: для создания в доме покоя завешивали зеркала, останавливали маятники часов, объявляли о кончине человека домашним животным, снимали с крыши одну из черепичных плиток, чтобы дать душе отлететь на небо, и пр. Затем проходили панихида и поминки с раздачей пожертвований бедным. Эти ритуалы строго пописаны, и выполнять их надлежало неукоснительно точка в точку, в противном случае имелись все основания опасаться покойного: он мог вернуться и потребовать свое.

Нам следует понимать, что по старинным поверьям душа после смерти человека еще некоторое время остается в его теле, поскольку психостазия — согласно религиозным представлениям, жизнь покойного должна быть оценена посредством взвешивания его души — в целом происходит только к сороковому дню после кончины. Отрезок времени между кончиной и погребальными обрядами считался особенно опасным, поскольку в покойном все еще теплилась некая форма жизни, и это великолепно показал Теофиль Готье в новелле «Любовь мертвой красавицы». Когда Ромуальд находит Кларимонду и видит, что она лежит мертвая в своей постели, он оглядывает ее и говорит, обращаясь к нам:

Но шла ночь, и, предчувствуя близость вечного расставания, я не смог отказать себе в последнем и горьком наслаждении запечатлеть поцелуй на мертвых губах той, которой принадлежала моя любовь. И — чудо! Легкое дыхание смешалось с моим дыханием, и губы ее ответили на мой поцелуй. Глаза открылись и слегка блеснули, она вздохнула, опустила скрещенные руки и обняла меня за шею с видом неизъяснимого восторга.

Многочисленные свидетельства (родом как из Средневековья, так и из наших дней) о странных посмертных проявлениях — о покойниках, которые заговорили, порывались уйти, меняли положение