О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский Страница 5

Литература Запада второй половины прошлого века была захвачена натурализмом, позитивизмом, декадан­сом и эстетством. Но еще помнились более высокие и здоровые традиции европейского искусства, у самих натуралистов и упадочников была воля к лучшему, в русской литературе западные писатели этого периода искали обновления, не столько перетолковывали ее на свой манер, как это бывало позднее, сколько старались уловить в ней недостающее им самим, охотно шли на­встречу русским особенностям, хотели усвоить их. Сам конец века, принесший крупные перемены в социальной жизни европейских народов, располагал к новшеству. Тогда еще не знали, что создается империалисти­ческая Европа, но видели, что привычное ломается, и с готовностью тянулись к непривычному, в каких бы формах оно ни являлось.

Среди критиков 80-х, 90-х годов, нам кажется, преимущество принадлежит французам. Не случайно из среды французских критиков возникла книга Вогюэ, влияние этой книги едва ли можно учесть, мнения Вогюэ господствуют на Западе и сегодня, несмотря на то что Вогюэ был не раз отвергнут и даже осмеян. Сами отвергающие под другими формулами все же продолжают дер­жаться взглядов Вогюэ. К несчастью, больший успех имели не те тонкие и проницательные страницы, которых так много у Вогюэ, а его необдуманные общие приго­воры русской культуре, как культуре консервативной, «восточной», «буддистской».

Французская литература к концу века оставалась самой смелой и беспокойной в Европе. Европа испытывала литературный кризис. На первых порах делались попытки справиться с кризисом своими же внутренними западными средствами. И тут чаще всего в литературах Европы на помощь призывалась Франция: Бальзак, Фло­бер, Мопассан, Золя. Русский призыв в Европу последо­вал тогда, когда помощь Франции оказалась недостаточной, и нужны были средства, собранные за пределами Запада. Но уже то обстоятельство, что литературы фран­цузская и русская могли выступить на сходной роли, это обстоятельство само по себе указывает на известную близость между ними. Французская национальная эсте­тика резко отличается от русской — поэтому французы были так чувствительны к русской манере, так удивлялись ей. Зато классический социальный реализм французов, широкий и последовательный, делал для французов в русском искусстве многое непосредственно внятным, они находили в России также и знакомое, и это помогало им не только чувствовать русское своеобразно, но и сознательно приобщаться к нему.

К концу прошлого века было высказано более чем когда либо общих суждений о русской литературе. Ее знали уже не обрывками, а том за томом сочинений русских классиков. Она уже стала доступной, но все еще оставалась внове, и в ней видели цельное национальное явление еще не расщепившееся по отдельным писателям и по отдельным книгам. Откликался ли Запад на Тургенева, Толстого, Достоевского, это был отклик на Россию в каждом писателе искали не столько его самого, сколько нацию и культуру, породившие его. Статьи, написанные тогда о Тургеневе, — подробнее других в замечаниях о русском стиле и русской эстетике. Тургенев на Запад пришел первым, поэтому на нем и были составлены первые общие характеристики русского искусства каким оно представилось Западу. Многое, что сначало приписывалось Тургеневу, позднее было снято с него и перенесено на других русских. В западной критике весьма устойчиво сравнение Достоевского с Рем­брандтом, то оно — беглая метафора, то оно — серьез­ный путь к пониманию Достоевского. Между тем впервые приложили его не к Достоевскому, а к Тургеневу.

Именно у Тургенева критик Эннекен обнаружил рем­брандтовское искусство «светотени», в которой ютятся образы обиженных, социально хрупких и непышных по своему обличию людей.

Западу нередко доводилось очень цепко и точно очертить контур русских литературных явлений. Ищущий не всегда до конца знает, что он имеет, — он слишком сросся со своим имением, чтобы до конца отдавать себе в нем отчет. Так, Запад очень часто напоминает нам, чем именно мы владеем, мы находим у западных критиков описание наших литературных богатств, которые у нас самих не всякую минуту на перечете. Не следует, однако, чересчур полагаться на эти внешние, на Западе сделанные наблюдения над нашей художественной жизнью. Говорят, со стороны виднее. Но изнутри тоже виднее, и к тому же изнутри понятнее. Контур наших явлении Запад схватывает, но Запад часто делает ошибки, когда пытается понять, что именно заполняет и определяет этот контур, и тут настоящее слово за нами, тут незаменимы истолкования изнутри, из опыта родной культуры.

Суждения Запада о нашем искусстве, как бы ни были они метки, почти всегда разрозненны и разорваны. Они не могут составить систему, так как именно со стороны система не удается. Привести в порядок западные наблю­дения над русским художественным стилем и над русской эстетикой можем только мы сами. Лишь тогда получат они настоящую цену, когда мы сами укажем вну­тренние основания для этих западных наблюдении и вы­водов и когда, таким образом, мы сосредоточим, уничто­жим ту рассеянность и ту случайность, которая свойственна даже лучшим мыслям иностранцев о литературе России. Без нашей встречной мысли и без нашей про­верки вся огромная уже к сегодняшнему дню «Rossica» остается даже в самых ценных своих частях всего лишь цветником примечательных цитат, остроумных и мало­обязательных сентенций, а иной раз хуже того — собранием философских и ученых анекдотов. Роль русской литературы на Западе чрезвычайна. Но кто же станет думать, что действительный смысл этой роли можно прямо и до конца узнать из западных высказываний о нашей литературе. Они только приблизительно, только окольно объясняют, в чем заключается русское влия­ние, испытанное Западом. Польза этих высказываний— в наведении, восполнять и выверять их нужно непрерывно и с разных сторон, прежде всего тем, что нам самим известно и может быть известно о нашем художественном развитии.

II

Русская литература вызвала на Западе бесконечную серию откликов философских, идеологических, ее изучали и изучают как явление познания, как великое событие интеллектуального мира, как одно из откровений общей культуры современности. О мировоззрении Достоевского, Толстого, об их этическом, правовом учении, об их социальном идеале, об их психологических открытиях пи­шутся и писались диссертации и исследования. Западные художники входят в прямую связь с идейным русским миром, усвояют себе и разрабатывают ту философию, которую находят они в русском романе, в русской повести, и в русской драматургии. Отсюда, однако же, никак не следует, что русское литературное влияние свелось к голой проповеди,