О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский Страница 46

не обременительное, и поэтому все пропустил — не было у него ни схождения с людьми по существу, ни собственной настоящей жизни целого чело­века, всем телом и душой. Он прожил дешево, ничем не тратясь и ничего не узнал, так как настоящие реаль­ности в быт его не входили. Только смерть впервые про­свещает его. Смерть — это реальность, которую нельзя заговорить и приспособить. Иван Ильич видит, что остальные опошляют его смерть, обращаются с ней зауряд-легко и поверхностно, выгораживая самих себя, как они привыкли поступать и в остальных своих делах, и как это привык делать и он сам, пока был бодр и здо­ров. Но сам Иван Ильич сейчас на своей постели безна­дежно больного вынужден быть полным реалистом, впервые и в последний раз он и сознает вполне, и пере­живает вполне. От смерти он идет к прожитой жизни, и тоже впервые, сознает ее, все глубокие ее места, так ста­рательно обойденные им в свое время. Он прожил как посредственная механическая кукла, прожил в полуфиктивном цивилизованном быту, и так как только горький конец его был настоящим, то лишь перед смертью он мог догадаться, что настоящего было в его жизни до этого конца, как свеча узнает, что у нее есть фитиль лишь тогда, когда подожгли ее.

В рассказе Толстого весь стиль русского реализма. Здесь и недоверие к официальным формам жизни, отказ считать их полной действительностью. Здесь и мысль о несерьезности их. Когда появляется настоящая неподкупно-серьезная сила, то она протрезвляет и указывает, где было несерьезное. Здесь и та мысль, что подлинная действительность глубже и прекраснее, чем общеприня­тая пошлость, и что реализм не в пошлости, а в том прекрасном и значительном, что утаено ею. И, наконец, здесь мысль, что истина скрыта от нас нашим приспособ­лением. Нужна неприспособляемая смерть, нужны стра­дание, подвиг, подъем для того, чтобы пробиться сквозь пошлость, к подлинной действительности.

Еще до Толстого его Иван Ильич появился у Одоев­ского в «Русских ночах», замечательной книге, сосредо­точившей в предварительных набросках многое из вели­ких всемирно значимых тем русской литературы. В «Бри­гадире» Одоевского все идет по будущему Ивану Ильичу. Бригадир тоже прожил пошлую жизнь, домашнюю и служебную, не заметил пошлости и только перед смертью «начал думать». Тут пред ним, как это будет у Толстого, открывается настоящая действительность, а во всем прожитом он видит лишь «посрамленные дары Провидения».

Одоевский предшествует Толстому, Чехов и Бунин последуют ему. «Скучная история» Чехова, «Господин из Сан-Франциско» Бунина — произведения-эхо, вызваные «Смертью Ивана Ильича». У Чехова старик-профес­сор только на своем закате начинает понимать, что прожил не полную, а частичную жизнь около своих лекций и препаратов. Конец жизни — собирание итогов, и вот итоги наступают только с одной стороны, с ученой, с профессорской, все остальное оказывается пошлым, не­красивым, некультивированным, герой доподлинно не участвовал в жизни своих окружающих, его там не было, и сейчас он видит, что там возросло.

Рассказ Бунина — вариация, где Иван Ильич ино­странец, «господин из Сан-Франциско». Но герой Бунина умирает внезапно, смерть не повернулась для него своей просвещающей стороной, умирая, он не очнулся от той смерти, какой было его американское деловое и недело­вое существование, ничего не узнал, произошла авария человека-механизма, и это все. Здесь тоже мысль, обыч­ная для русских писателей: стандартный европеец (американец) беден и несчастен тем, что форму, полученную им от цивилизации, он считает собственной своей лич­ностью и никогда не может узнать, кто он такой на са­мом деле.

VII

Русский реализм даже в своей собственной области пограничен с романтикой. Он заходит глубже, чем пока­зано наличной действительностью, а это уже прибли­жает к романтизму. Запад очень много писал о явлениях русской литературы, по сути своей романтических, но именем этим не пользовался. Очевидно, здесь препят­ствием стояла теория чуждости русского искусства запад­ным традициям — романтизм Европа всегда рассматривала как специальное западное явление. Вогюэ видел в романтизме случайный для России феномен, подража­тельный, он говорил о романтизме в России только при­менительно к пушкинскому времени. Лишь позднее — в статьях о Горьком, и то неудачно, — Вогюэ сопоставлял Горького с западными неоромантиками 90-х годов.[151]

Между тем романтическая стихия, и в самых ее бес­спорных западных формах, присутствует в русском реа­лизме, и это тогда, когда в самой Европе романтизм давно уже был на спаде, и если проявлял себя, то всего лишь своими вторичными признаками.

Романтизм питался всем складом нашей жизни, не­устоявшейся, полной обещаний, всем нашим развитием — необычайно быстрым; при всей его быстроте оставались ожидания, что главные запасы едва еще тронуты, что го­товятся перемены гораздо более глубокие, чем все уже наступившие. Главным здесь было чувство бесконечных средств, которыми располагает национальная жизнь и которые едва изжили себя, едва выступили из-под спуда — чувство подлинно романтическое. Герцен: «В России нет ничего оконченного, окаменелого: все в ней находится еще в состоянии раствора, приготовления... Да. всюду чувствуешь известь, слышишь пилу и топор» («Старый мир и Россия», письмо 3-е).[152] Достоевский: «... вечно создающаяся Россия» («Дневник писателя», статья о Жорж Занд).[153]

Весь наш реализм с его текучестью, перспектив­ностью, с его стремлением пройти насквозь через вещи сегодняшнего дня, не задерживаясь на них, не разбиваясь о них, уже в самом себе содержал нечто романти­ческое. Наши писатели посылали жизнь в будущее, изображая ее всегда и всюду, создавали чувство одолимости любых препятствий для этой живой жизни, и тем самым писали ее как романтики.

Наши художники находили живое тело и живую душу под прозой быта, под формами его, враждебными человеку. Но мало этого: они создавали ощущение чрезмерности этих найденных ими сил, непочатости их. но­визны, неисследованности, неизвестности их настоящего объема, «тайны» их — романтическое ощущение. Они от­теняли разницу между той жизнью, которая на виду и известна, и той, которая находится под спудом — разницу качественную, подспудная жизнь выступала во всем обаянии своих молодых нетронутых сил, со всей неожи­данной игрой их.

Толстой в рассказе об Иване Ильиче не в первый раз создал впечатление, что фактическая биография чело­века и его настоящее «я» — это «проза и поэзия», мень­шая величина и большая