О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский Страница 42

тут же при деле. Для Достоевского нет ни отдельных вещей, ни отдельных индивидуумов, на которых строятся суд и право, нет «субъектов права», есть живой общественный человек, не отторгаемый от остальных. Митина идея, что «надобно же кому-нибудь и за всех пойти», Митина идея, что каждый за всех виноват — удар всей судебно-право­вой системе. В формах судебного романа, в искусственно-индивидуалистическом правовом мире, который только отражает обыкновенный буржуазный мир, у Достоевского появляется, опровергая его, живая действительность общества, где у людей есть и общее право, и общая вина, и общая судьба, и где всякое отдельное право и всякий отдельный интерес есть фальшь и злостная иллюзия.

Джордж Мур, английский писатель 90-х годов, отзы­вался о Достоевском: «Я знаю, он чуть лучше, чем Габорио, с психологией вместо подливки, но гораздо низшего сорта».[136]

Немецкий философ Макс Шелер, ценитель Достоев­ского, все же оговаривает судебно-уголовную форму его романов — она подтверждает, по его мнению, насколько безразличен для искусства взятый им жизненный мате­риал. «Как мало характерного для Достоевского в том, что высокую пророческую песнь „Братьев Карамазовых“ он отлил в форму бульварного романа, и для Моцарта в том,что почти святой и чистой музыке своего Дон-Жуана он придал форму легкого итальянского оперного спектакля».[137] Так читать Достоевского, как читали Мур, Шелер — это пропустить в его произведениях половину их смысла. У русского писателя важно, что человеческое в человеке вырабатывается активно, что оно имеет против себя обыденную грязь, и ложные формы жизни и сознания, что оно погружено в бульварно-уголовную действительность и тем не менее одолевает ее. Вульгарная действительность здесь — не случайное обрамление литературы, но она есть та арена, без которой нет гладиатора.

Русских писателей не смущают ни правовые, ни мо­ральные формы современного им мира, ни формы более глубокого значения. Имущество, ранг, профессия, наслед­ственная и несвободная роль, навязанная человеку обще­ством, еще не дают писателю всего состава признаков, по которым человек может быть до конца узнан, изображен с полнейшим «сходством». Является ли человек собствен­ником, или же сам он чья-либо собственность, — это еще не решает, как русский писатель станет писать портрет с него. Все это для русского писателя скорое маска, чем лицо. Или вернее: для русского писателя тождество че­ловека с его официальным положением — это частный случай, и дурной частный случай, более же общее состояние он видит тогда, когда в человеке присутствуют тайные свободные силы и официальная версия об его личности вни­мательным наблюдением не подтверждается. Так у Тур­генева персонажи явственно разделяются на живых и мертвых. Живые и непосредственные — почти все крестьяне в «Записках охотника», однодворцы, уездные люди; богатые рабовладельцы, запустившие свою естествен­ную личность, склонные в самих себе ценить только свое сословие и свое положение, изображаются как существа полуживые, сделанные, механические, и это даже в мель­чайших подробностях, и так у Тургенева вплоть до его последнего романа. Генерал Сипягин из «Нови», который только и есть что генерал, хотя и притворяется свободо­мыслящим, обессмыслен даже в жестах — он для внуши­тельности речи подымает указательный палец, а о пальце сказано «украшенный гербовым кольцом», т. е. гербо­вое кольцо у Тургенева никогда не снимается с генераль­ского пальца, это как бы часть тела этого сделанного, сфабрикованного чиновника, часть его жеста, часть его речи, часть его мысли, неорганическое впаяно в него. У наших писателей под масками положений есть живая непосредственная Русь, и это большею частью люди низов, которым незачем дорожить маской, и есть в нашей литературе другая, привилегированная Русь, которой маска дороже, лица, — мертвая прозаическая Русь.

Уже в Гоголе Вогюэ почувствовал художника, имею­щего силу оживлять неживое, мнимо-неживое, открывать народную Русь там, где она кажется только официальною крепостною Русью. Вогюэ приводит эпизод из поэмы Го­голя: Чичиков, проснувшись поутру, пробегает списки мертвых душ, закупленных им у помещиков, и «какое-то странное и непонятное ему самому чувство» овладевает Чичиковым. За именами реестров перед Чичиковым вдруг встают реальные мужичьи биографии, сапожничьи, плот­ничьи, он видит лица, воображает личные приметы, из реестров готова вырваться крестьянская эпопея, мертвые воскресают, казенные печати, которыми их запечатали,казенная номенклатура, которой их обозвали, теряют действие. Из шкатулки, откуда Чичиков достал свои реестры, возникают, как выражается Вогюэ, «гигантский фантом русского народа». Чтение Чичиковым своих списков — это воскрешение мертвых, и это, по словам Вогюэ, цент­ральный эпизод во всей поэме Гоголя.[138]

Отношения правовые, вещественные, имущественные не могут в русском романе завалить человека, убить его самостоятельность, вытеснить его настолько, чтобы самим действовать от его лица. Мейер-Грефе провел параллель между Бальзаком и Достоевским. Что такое Бальзак? — Какая только проза современного мира не водится на этих гигантских приисках! Бальзак собирал с ненасытной энергией все достопримечательности определенной эпохи, определенной страны, определенных социальных слоев. Он не испытывал недостатка в фантазии, у него много изобретений; но из фантазии своей он извлекал лишь такое, что при случае можно было найти также и во внеш­нем мире, а ничего другого ей не представлялось. Он ос­новательно интересовался человеком, его действиями, его двигательными мотивами, но также нравы, обычаи, быт останавливали его внимание. Его коллекция содержит огромный материал, собранный обдуманно и прилежно. Но лишь внутренний порядок всего этого, как бывает в музее неизвестных вещей, ускользает от нас. Для поэта здесь нашлось бы чем заняться...» [139] «Достоевский был одним из многих, посещавших это музейное собрание и любовавшихся на него. Он восхищался «Евгенией Гранде» и произведение это как будто бы перевел на русский.[140] Какая-то поэзия скрывается в этой истории об отце-скупце и о брошенной наследнице. Поэзия скрывается между строк всех историй, рассказанных Бальзаком. Достоевскому только нужно было рассказать о том, о чем Бальзак забыл, и то, о чем у Бальзака сказано, поместить между строк».[141]

Мейер-Грефе хочет сказать, что у Бальзака ничего не остается для человека за вычетом материального мира, что человек только подразумевается между своими материальными делами и отношениями, а у Достоевского об­ратное: подразумевается, лежит между строк проза, и че­ловек на виду, он не сводится к прозе своей биографии. Стефан Цвейг почти тогда же писал о Бальзаке и Достоевском: «Бальзаковский герой хочет поработить мир, ге­рой Достоевского — преодолеть его».