О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский Страница 40

не как тема одного города, а как тема философско-историческая, тема «петербургского периода» нашей истории, нашего пребывания в границах и условиях современной европейской цивилизации. «Петербург» — и тема,и стиль, и колорит особой фантастичности приданной русскими писателями всей, и блестящей и тусклой, прозе современной жизни ее механизму и повседневной его работе, перемалывающей люд­ские судьбы. Петербургский символ возник у Пушкина, огромно развит у Гоголя, Некрасова, Достоевского. Впер­вые у Гоголя открывается картина блистающего Петер­бурга в украинской повести кузнецу Вакуле, примчавшемуся сюда на черте. С тех пор у Гоголя Петербург и остается наваждением, соблазном:, мнимостью, невероят­ным местом. От Гоголя Петербург передан таким Достоев­скому, где и в событиях романов, и в нравах, и в персонажах подробно разрабатывается тема ложного города и ложного мира. Петербургская тема, но уже без своего прямого названия и, быть может, в самой радикальной своей разработке присутствует также в рассказах Чехова. У Чехова нет колоритов безумия и фантастики, как в прозе Гоголя и Достоевского, жизнь выглядит благора­зумной и заурядной, но внутри ее совершается неудержимое распадение, и оно-то и делает казенную и буржуазную Россию лживой и призрачной. Для этой России у Чехова наступает пора величайшего бессмыслия, Чехов под­бирается под внутреннее строение ее жизни и показывает, как оно разрушается. Бессмыслие и призрачность у Чехова следуют из того, что внутри русской официальной жизни гаснут различия, происходит всеобщее уравнение — урав­нение смерти, перейдены все границы, проложенные между людьми, их личными качествами, их положениями, ролями в обществе; умный ли, глупый ли, больной ли, здоровый ли, надзирающий ли, надзираемый ли, все становятся похожи, все роли сплываются в одно, и это одно есть призрак. В «Палате № 6» все строится на одном мотиве — легкой, незаметной и втайне безумной замены жизненной роли человека на другую, прямо противоположную ей. Этот мотив имеет два варианта — один короткий, дру­гой развитой на весь рассказ. Вариант первый: судебный пристав мучается мыслью, так ли это непреложно, чтобы ему; ходить на свободе, а другим ходить в кандалах, он не убежден в правильности распределения ролей, и все опасается, как бы ему, никому и ни в чем не согрешив­шему, тоже не оказаться в арестантах. Повторное и более общее развитие: этот человек попадает в палату для ду­шевно больных, его посещает доктор, умный и размышля­ющий человек, и все кончается тем, что и доктора навсегда заталкивают в палату, опять снято различие ролей, судебный пристав может сделаться преступником, доктора же прямо и делают пациентом, были врач и пациент в па­лате, теперь там пациент и пациент, и все это произошло без шуму, почти без протестов, как если бы так и надо было. «Палата N 6» — мираж петербургской России, с ее делениями людей, с ее учреждениями с ее системой и иерархией.

Петербургскую тему русских писателей Освальд Шпенглер в «Закате Европы» сделал центром своих грубо неверных и явно корыстных учений о русской культуре и русском историческом развитии. Русская культура, как пишет он,— «псевдоморфоза», душа и жизнь, вселившееся в чужую им форму, ложную для них, которую им не заполнить и с которой им не совладать. Точная дата русской «псевдоморфозы», по Шпенглеру,— 1703 г. основание Петербурга. Петровская эпоха, по Шпенглеру,— сплошное насилие над русским народом, ошибка за ошибкой. «При­митивной русской душе», как ее называет Шпенглер, навязывают Европу, ей навязывают Барокко, Просвещение, а затем и культуру XIX столетия. Старая Московия — вот, по Шпенглеру, настоящая русская форма. Свою тео­рию Шпенглер поддерживает ссылками на инвективы против Петербурга у Достоевского, у славянофилов. Здесь Шпенглер слышит голос восточной нации, которая не хочет этой Европы, облекающей ее. Древнейшая древность привлекается Шпенглером к делу, чтобы объяснить современную Россию, строятся пышные культурно-истори­ческие аналогии, обычные для Шпенглера, и на этот раз все они взяты с Востока. Основная аналогия: «русская псевдоморфоза» — «арамейская псевдоморфоза». Русские считают Петербург призрачным, точно так же судили арамейские крестьяне, в стране которых лежали богатые эллинистические города, точно так же на города эти смотрел из своей Галилеи Иисус, такими же глазами увидел, должно быть, апостол Петр императорский Рим. Петербург от Сатаны, Москва священна, Петр, основатель Петербурга,— антихрист, и тут опять у Шпенглера все заливается театральнейшими аналогиями: и Даниил, и Эпох, и Барух, и Иоанн, как современные русские, громят Ан­тиоха — Антихриста и город Рим, вавилонскую блудницу, и другие города античности, отвратительные для них своей культурой и своим великолепием.[131]

Не будь у Шпенглера корыстной цели не допускать Россию в Европу, у него, собственно, не было бы столь крайней необходимости ходить за примерами к Библии и к пророкам. Он мог бы найти их ближе. Гоголь и Досто­евский писали о призрачном Петербурге. А разве немец Гофман считал естественной реальностью Берлин, фран­цуз Бальзак — Париж, англичанин Диккенс — Лондон? У всех троих городская цивилизация изображается как отчаянная фантасмагория. Петербург — «умышленный город», «дым», «мечта». Но западные писатели тоже о Берлине, Париже, Лондоне писали как о страшном извраще­нии и еще ни кто не сравнивал Гофмана, Бальзака, Дик­кенса с Даниилом, Энохом и Барухом. И в Европе были времена, когда она своих уродств не считала красотой и здоровьем. Шпенглер ссылается на славянофилов, но вот Некрасов не был славянофилом и все же не принимал города с казармами на болоте. Чехов и не славянофил, и не поклонник мужика, «русской примитивности», о кото­рой пишет Шпенглер, и Чехов тоже видит в России, уп­равляемой из Петербурга, страшный морок. Чем далее, тем у нас становились нетерпимее к петербургской форме, тем менее обязательной у нас ее считали. Не потому, что она была чужая, а потому что слишком освоились с ней и ощущали власть распоряжаться ею по-новому. «Петербургский период» вырастил силы, превосходящие его, вы­растил русскую демократию и русскую революцию. Шпенглер все твердит о бунте примитивной стихии, которой не по себе в «псевдоморфозе», слишком для нас высокой, о русской тяге к азиатским святыням и примитивному царизму. На деле наш мятеж против Петербургского пе­риода ставил своей целью создать Россию более европей­скую, чем какой она была, более европейскую чем сама Европа. Не говоря уже о том, что наши писатели истреб­ляли в петербургской России остатки азиатчины, азиатского деспотизма, которых было немало там; не о Востоке они вздыхали, а истребляли Восток в Петербурге.

Большие русские писатели никогда не преклонялись перед жизненной формой, перед сложившимся