О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский Страница 31

свои впечатления от Тургенева: «Это верный образ действительности, это ощущения путешественника, брошенного в новое для него общество; вначале стеснение и скука, затем любопытство и, наконец, длительная привязанность. Такова, я полагаю, разница между классическим рассказчиком и тщательным подражанием ходу жизни, как это делается у Толстого: книга — это салон, наполненный незнакомцами, писатель первого типа с сознанием выполняемой обязанности ведет вас туда и сразу же обнажает перед вами тысячи интриг, которые там скрещиваются друг с другом, второй же вынудит Вас, чтобы вы представились обществу сами, разобрались сами, свыкшись с ними, где тут наиболее замечательные люди, какие тут господствуют отношения и какие страсти волнуют всех и каждого, наконец, он попросту вынудит Вас, чтобы Вы жили заодно с этой изображаемой средой как если бы Вам пришлось жить в среде реальной. Чтобы взвесить сравнительное достоинство этих двух методов, следует задуматься об основных законах, управляющих состояниями нашего духа. Велико ли удовольствие, если мы не затрачиваем на него также и некоторое усилие? Не предпочтем ли мы вещи, которые завоевали мы же сами, употребив на них труд? Припомните и дайте ответ».[91]

Р. Л. Стивенсон в очень сходном смысле отзывался о романах Достоевского - и для него русский роман был жизнью, застигнутой врасплох, как бы неподготовленной для читателя и не дающей также и самому читателю подготовиться к ней, занять спокойную и обеспеченную позицию издали. Р.Л. Стивенсон в письме к Дж.А. Саймондс, 1886 г.: «Раскольников, разумеется, — лучшая Книга из прочитанных мною за последние десять лет; и рад. что Вам она поправилась. Многие находят ее скучной.. Генри Джемс не мог прикончить ее. Со своей стороны могу сказать, что это она почти меня самого прикончила. Это было как болезнь, Джемса она не тронула, так как характер Раскольникова не объективен. Отсюда и заключаю, что между нами лежит пропасть. Размышляя далее, я вижу, что есть какое-то бессилие в современныx умах, и оно не позволяет им вживаться в книги и характеры; они стоят поодаль, как зрители кукольного театра. Для них, я полагаю, книга пуста; для других она - жилище, дом жизни, в который они сами входят и где они узнают муки и очищение....».[92]

Вирджиния Вулф о Достоевском: «Мы открываем дверь, и вот мы очутились в комнате, битком набитой русскими генералами, гувернерами русских генералов, их падчерицами и кузинами и множеством разнообразных людей которые все наперебой кричат о своих самых интимных делах. Но где же мы очутились? Конечно, это дело романиста сообщить нам, находимся ли мы в отеле, в частной квартире, или в наемном помещении. Никто не заботится дать нам объяснения. Здесь только души, мучимые, несчастные души, которые только и делают, что го­ворят, откровенничают, исповедуются, возрождая перед нами, не жалея нервов и крови, свои неблагообразные грехи, пресмыкающиеся на песчаном дне души. Но вот мы прислушались, и наше смятение улеглось. Нам бро­сают спасительный канат; мы ухватываемся за монолог; вцепившись в него зубами, мы прибиваемся сквозь воду; в лихорадочном безумии мы стремимся вперед и вперед, то затопляемые, то в какую-то одну минуту озаренные пониманием, которое превосходит все, что мы знали раньше, и нам открываются вещи, обычно доступные нам лишь под давлением жизни во всей ее полноте...».[93]

Современное искусство «без автора и без зрителя» высокое и трудное искусство. Древние художники тоже строили свои произведения без расчета на зрителя, «от­сутствие зрителя» — это внутренний закон древней скульптуры или эпоса. Греческая архаика со статуями прислоненными к степе храма, с тщательно разработанной спиной, с головой, где с равным прилежанием переданы и затылок, и лицо — это искусство, не предполагающее зрителя, чуждое идее художественной иллюзии. Каждая такая статуя — «вещь в себе», она реальна как природа, независимо от того, кто и как созерцает ее. Тот же наивный реализм в эпосе. Современный роман рассказывает о событии однажды, он адресуется к читателю-зрителю, и, если тот осведомлен уже, повторения становятся не­нужны. Эпос описывает события, разыгравшиеся в какой-либо точно установленной среде, — когда в иной среде узнают о тех же происшествиях, они пересказываются дословно. Или же в эпосе речь, которую держат перед одним лицом, будет вся пересказана без изменений, если она обращается к другому слушателю. Эпос считается только со своими героями, с тем, что они видели, что знают, для эпоса есть только мир, изображенный в нем, эпос не рассчитан на посторонних, на зрителей, на их вездесущее восприятие. В современном искусство предполагается, что, кроме прямых участников события, здесь присутствовал также и зритель-читатель. В эпосе нет его, свидетели здесь могут быть взяты только из среды самих героев, поэтому события снова описаны сполна, едва лишь в них посвящаются новые лица. Эпос — такой же мир в себе, как архаическая статуя, он установлен и за­рыт, он непроницаем для восприятия со стороны.

Разумеется, эпический стиль в новом русском искусс­тве иной, он только создает впечатление наивной реаль­ности, на деле же он прошел через все усложнения современной культуры. Он предполагает зрителя, но он пре­одолевает обособленность зрителя. Он заставляет его не только эстетически любопытствовать и созерцать, но и со­участвовать в мире, изображенном перед ним, он связывает его со всеми существенными отношениями этого миpa, он доставляет ему полноту переживания, при которой обособленная позиция зрителя сама собой утрачивается — русское искусство позволяет зрителю только начинать в качестве зрителя, а затем оно поглощает его.

Стефан Цвейг о читателе западных романов и о читателе Достоевского: «Диккенс или Готфрид Келлер, его современники, заманивают читателя в свой мир мягким мелодичным голосом, в дружеской беседе они вводят его в события; они возбуждают лишь любопытство, фантазию, а не будоражат, как Достоевский, всю душу».[94] То же самое происходит и с автором, как с отдельным лицом. Роль мастера, строителя, режиссера можно сохранять, покамест возводимый мир важен для художника лишь в одном каком-либо отношении, если это только эстетика, только познание, только техника и уменье. Но когда всту­пают в жизнь все связи, какие только художник может иметь со своим миром, если он сродняется со всей его практикой в полном ее объеме, то отдельная личность автора исчезает в произведении. Для русских художников творчество было способом войти в