Дело Гамлета. Диалог глухих - Пьер Байяр Страница 3

рвением подступался именно к «Гамлету» — чего стоит одно только предположение Фрейда, будто герой не решается убить виновника смерти своего отца из-за эдипова комплекса. Но психоанализ не обладает монополией на интерпретационные порывы, и мы обратили внимание и на другие психологические гипотезы, если только они казались нам интересными, — коль скоро они родились у инакомыслящих теоретиков или авторов, вовсе не склонных к фрейдизму, как Грег и Довер Уилсон, — и до знаменитых писателей и даже африканских племен, впавших в интерпретационный транс.

Однако первоначальный отбор наиболее любопытных прочтений еще не означает решения всего и сразу. Тут же вырисовывается вторая проблема; она более эпистемологическая или примыкает к числу таковых. Начиная внимательно исследовать ученые препирательства, да, например, тех же Грега с Довером Уилсоном и других ученых представителей из бесконечного множества тех, кто занимался этой пьесой, и сравнивать толкования, — ввиду разнообразия предлагаемых прочтений неизбежно задаешься вопросом: об одном ли и том же произведении говорят критики? Или, если угодно, — уж не имеем ли мы дело с диалогом глухих?

У диалога глухих скверная репутация. Его часто связывают с переборами политического дискурса, и потому он сам по себе вызывает негативные представления — например, об отказе выслушивать контрдоводы или о казенном языке выступлений. С этими представлениями связана мысль о том, что речь-де тут о феномене второстепенном, о неудачном моменте коммуникации, на краткое время вмешавшемся в течение нормальной беседы, которой потом суждено снова пойти по обычному руслу, или — если речь о временной протяженности подольше — о тех особенных ситуациях, когда собеседники оказываются вне площадки обмена мнениями.

Однако если убрать полемический характер и осознать со всей серьезностью, что явления, на которые указывает диалог глухих, не второстепенные, а очень даже значимые, — понятие такого диалога позволяет нам акцентировать особый пункт: при каких условиях, обсуждая ту или иную тему, возможно реально вступить в коммуникацию и испытать нас на взаимное понимание?

Скажем еще точнее: применяя это понятие, мы оказываемся лицом к лицу с вопросом — отнюдь не исчерпывающим всех проблем, связанных с диалогом глухих и его многочисленными разладами в общении и взаимными несовпадениями, — который стоит обсудить: действительно ли наше общение с другими имеет в виду один и тот же объект?

Это можно выразить и более простой формулировкой: когда мы можем беседовать с полной уверенностью, что говорим об одном и том же?

Чрезвычайно широкий вопрос, который мог бы найти живейшие отклики как в научной среде, так и лепете влюбленных или в обсуждении международных отношений, здесь будет применен исключительно к литературной критике, — не без упования, что некоторые умозаключения, к которым мы придем в итоге, будут развиты и продолжены за пределами этой книги. Тогда-то и следует задать самим себе вопрос — исходя из характерного примера с «Гамлетом» — что в литературной сфере означает говорить об одном и том же тексте?

*

Работа над диалогом глухих быстро оказалась необходимым предварительным условием для любого размышления о «Гамлете» — по причине невообразимого количества предложенных прочтений и интерпретаций шекспировской пьесы. Нам показалось, что эта проблема, более или менее отождествляемая с проблемой «Гамлета», заслуживает того окольного пути, весьма долгого, который позволит нам вскрыть теоретические неточности и установить общепринятый текст.

Эти замечания были необходимы, и тем не менее они не должны заслонять от нас первоначальную цель — и притом единственную, стоящую для нас всего остального, сколь устрашающими ни оказались бы открытия, к которым мы собираемся прийти в конце: разрешить наконец тайну смерти отца Гамлета, до сих пор так и не проясненную, и понять, что же такое произошло в Эльсиноре за четыре века с небольшим до того, как Джон Довер Уилсон как ошпаренный выскочил из поезда, прибывшего на Сандерлендский вокзал[4].

Тексты

Глава первая. Текст и текст

Мой дорогой Грег,

вы не согласитесь с этой книгой; я отнюдь не уверен, что она вам понравится; и все же вот она, ваша, приятно вам это или нет. И я посвящаю ее вам, не спросив у вас разрешения, как скромную месть за участь, на которую вы обрекли меня (не спросив моего разрешения на это) восемнадцать лет назад, ту участь, что изменила всю суть моей жизни и отчасти еще над нею довлеет[5].

Такими словами начинается письмо-предисловие к труду Довера Уилсона «Чтобы понять Гамлета. Расследование в Эльсиноре» — книге, выпущенной после восемнадцати лет размышлений и работы и полностью посвященной ответу на статью Грега и решению загадки пантомимы. Речь тут и вправду шла о судьбе, обрушившейся на Довера Уилсона той ноябрьской ночью, ведь любой, кто с интересом читал сцену пантомимы, не смог бы сдержать изумления — и всякое знание оказалось бы уязвимым, до такой степени его анализ ставит под сомнение все то, в чем мы прежде были так убеждены.

Эту загадку — а ее осознали как загадку только в 1917-м — можно было бы назвать второй загадкой «Гамлета»; первой, три века считавшейся главной на критическом небосклоне, была сцена сомнений героя, так и не решившегося убить отравителя собственного отца. Здесь мы вместе попробуем разрешить их обе, но сначала нам потребуется прояснить, что именно мы подразумеваем, говоря о тексте.

Ответ на вопрос — о чем именно говорят Грег и Довер Уилсон, когда обсуждают «Гамлета», — отдает явной тавтологией: они говорят о «Гамлете». Очевидность такого ответа могла бы проиллюстрировать ситуация, когда группа студентов изучает курс английской литературы. Перед каждым из них лежит экземпляр «Гамлета», конкретное издание, приобретенное по совету преподавателя. Тот просит открыть его на определенной странице и найти конкретное место: сейчас он прокомментирует его, оперируя цитатами, одинаково звучащими для всех.

Но разве очевидность не бывает обманчивой и существует ли такой текст в реальности? Этот парадоксальный вопрос — своего рода предварение к размышлениям разного рода о диалоге глухих и к тому, как именно мы разрешим спор Грега и Довера Уилсона и тайну смерти отца Гамлета. Поскольку, если текста, несмотря на его материальное присутствие, не существует вовсе — или, точнее, он у каждого разный, — то, вероятнее всего, коммуникации, обсуждающие эту тему, несовместимы из-за разницы в объекте обсуждения и похожи на диалог глухих.

*

Проблема знания того, существует ли литературный текст в его разделенной подлинности, может быть понята двумя способами, первый — общий, а второй — гораздо более частный, поскольку он касается только «Гамлета».

Первой формулировкой вопрос обязан специалистам