О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский Страница 3

и самого ее автора, литературоведа — зарубежника в большей части своих статей 1930-х годов, все чаще после войны обращавшегося к вопросам русской литературы и вскоре выдвинувшегося в число первоклассных исследователей также и в этой области. Поэтому позднее она казалась Н.Я. Берковскому до известной степени уже выполнившей для него самого свою первоначальную роль в том отношении, что она подготовила и оплодотворила последующие его труды.

И, однако, сейчас, после смерти Н.Я. Берковского, перечитывая вновь его блестящую книгу, читатель не мо­жет не поразиться ее глубине и содержательности, богатству заключенных в ней мыслей и наблюдений, огромному научному и литературному таланту автора, бьющему ключом на каждой ее странице. «К своим вторжениям, к своим рейдам в каждую из привле­кавших его внимание областей истории духовного твор­чества, — справедливо пишет одни из близких друзей Н.Я. Берковского последних лет жизни, — он готовился долго и тщательно, как опытный, предусмотрительный полководец, — подтягивая тылы, ведя счет резервам, по многу раз обдумывая намеченные им стратегические планы, — и осуществляя свои замыслы в порыве вдох­новения, молниеносным броском... Импровизаторский дар Берковского — результат кропотливых, годами длив­шихся подготовительных работ и максимального раскрепощения творческой воли — дает нам возможность каждый раз видеть не только итог, но и становление его мысли. Самым строгим работам Берковского свойствен таким образом стиль непринужденного публичного раз­мышления. В этом случае, как и в других, он превыше всего ставил принцип естественности и свободы».[3] При­веденная верная характеристика полностью относится и к работе «О мировом значении русской литературы».

Вернувшись после длительного перерыва в конце жизни к писанию монографии о немецких романтиках, Н.Я. Берковский вначале предполагал положить в основу ее цикл своих статей 1930-х годов. Но фактически он написал другую, совершенно новую работу на издавна занимавшую его, многократно обдуманную и обработан­ную тему. То же самое, по всей вероятности, случилось бы с книгой «О мировом значении русской литературы». Если бы автору суждено было вернуться к отло­женной рукописи, он несомненно расширил бы ее и за счет привлечения нового материала. В публикуемой редакции речь фактически идет в основном о русской реалистической прозе второй половины XIX века; ни пушкинская эпоха, которой Н.Я. Берковский посвятил позднейшие статьи о «Русалке» и «Повестях Белкина», ни русский романтизм (проблемы которого освещены в статье о Тютчеве) в ней почти не затрагиваются, не говоря уже о древней литературе или литературе XVIII века, а также о творчестве художников последнего предреволюционного десятилетия. Точно так же из су­ждений писателей и критиков Запада о русской лите­ратуре Н.Я. Берковским учтены систематически сужде­ния лишь за полвека — с 1880-х до 1930-х годов (с привлечением в отдельных случаях и более раннего материала — отзывов Мериме о Пушкине,[4] Ж. Санд о Тургеневе и т. д.). Весьма возможно, что в окончатель­ной редакции работы Н.Я. Берковский шире коснулся бы и более раннего и позднем итого периода восприятия pycской литературы за рубежом, а также пересмотрел бы и уточнил некоторые из отдельных формулировок.

Тем не менее вряд ли у нас есть основания думать что общая историческая и теоретическая концепция ра­боты подверглась бы при новом авторском обращении к ней (его сделала невозможным преждевременная смерть автора 19 июня 1972 г. в пос. Комарове под Ленинградом) существенному переосмыслению. Об этом свидетельствует постоянное возвращение к основным ее мыслям, дальнейшее их развитие в названных статьях о Пушкине, Тютчеве, Достоевском, Чехове, Станиславском.

Как уже сказано выше, отправной точкой размыш­лении автора служат критические суждения о русских писателях, высказанные западноевропейскими писателями и критикой. Но они служат лишь поводом для глубоких и значительных размышлении самого Н.Я. Бер­ковского о русской литературе XIX века и ее национально-историческом своеобразии. Вскрывая объективный смысл и заблуждений, и верных замечаний о русской литературе зарубежных критиков, он приходит к выводам о тех ее отличительных особенностях, благодаря которым русская литература заняла принадлежащее ей выдающееся место в мировом литературном процессе.

В книге разбросан целый ряд чрезвычайно острых и метких суждении и о зарубежных критиках и о русских писателях. Самый жанр работы Н.Я. Берковского исключительно своеобразен; это подлинно научное исследование, облеченное в форму страстного монолога, восхищающего своей блестящей образностью и яркой афористичностью.

Автора интересуют не частности, но закономерности. Читатель не найдет в его книге традиционного последовательного обзора и характеристик разных периодов рус­ской литературы, как не найдет в ней и монографических глав об отдельных писателях. Ученый стремится побу­дить читателя обозреть путь, пройденный русской лите­ратурой, почувствовать те черты, которые роднят между собою часто разделенные десятилетиями, внешне несходные художественные ее явления. Представленные чита­телю вначале резко и обобщенно, отдельные линии, опре­деляющие в авторском понимании своеобразие русского слова, его особое место в художественном развитии человечества, уточняются, конкретизируются и детализируются в дальнейшем повествовании. Ученому удалось дать блестящие образцы анализа и истолкования различных фактов из истории русской и западноевропейских литератур, показать их сходные и несходные черты.

Опровергая бытовавшие в разное время на Западе представления о будто бы присущей русской литературе «буддийской» созерцательности, о господстве в ней не­коего иррационального, хаотического начала, враждеб­ного романскому «чувству формы» и т. д., Берковский не просто спорит. Он стремится расшифровать в реальном социально-историческом и эстетическом контексте те особенности русской литературы, которые нередко в суждениях западноевропейских писателей и критики по­лучали смещенное, одностороннее и ложное освещение. Это побуждает его обратить особое внимание на выражение в русской литературе норм собирательного, «коллективного» народного сознания, на характерное для творчества больших русских писателей переплетение и взаимодействие элементов различных литературных на­правлений. Полемизируя с традиционными историко-литературными представлениями, Берковский высказы­вает плодотворную и заслуживающую самого присталь­ного внимания мысль о том, что обособление и противопоставление друг другу различных литературных методов и направлений и западноевропейской буржуаз­ной литературе XVII—XX веков ни в коем случае нельзя рассматривать как некую извечную и общую норму всякого литературного развития. Этому дроблению литературы на различные методы и направления, обусловленному общими условиями развития буржуазной культуры, противостоит, по мысли Берковского, синте­тичность, характерная для наиболее выдающихся явле­нии русского искусства и культуры.

Большой свежестью отличаются соображения Н.Я. Берковского о соотношении в России поэзии и прозы, о концепции красоты у русских классиков. Чуждые узкому эстетизму и профессионализму, Пушкин, Тургенев, Толстой, Чехов, убеждает Н.Я. Берковский, не отделяли поэзии от жизни и от сферы материального труда, а в понятие красоты вкладывали всегда представ­ление о большом духовном содержании.

Превосходны страницы работы Н. Я. Берковского о русской лирике. Он выделяет в ней умение вникнуть в «чужое» человеческое сознание, в этом смысле назы­вая ее «поэзией чужого голоса» (эта мысль Н.Я. Бер­ковского