О мировом значении русской литературы - Наум Яковлевич Берковский Страница 17

Немецкие писатели чересчур усердствуют в сравнениях Достоевского с Шиллером, даже отношения между Достоевским и Толстым они приравнивают к привычным для них между Шиллером и Гёте.[48] У русского писателя есть в поле зрения сила высшая, чем «Цезарь», уже это одно оставляет Шиллера далеко позади. Раскольников у Достоевского, соблазненный, если угодно, «ницшеанством» и «цезаризмом», уступает, так как перед самим собой он оказывается несостоятельным. Исключительность, создавшаяся для него, пережита им как тяжкое лишение, как болезнь, в личности нет жизни, когда она закрывается для жизни остальных людей, когда народ и нация не питают ее. Свидригайлов, другой «ницшеанец» из романа Достоевского, «ницшеанец» гораздо более дерзкий и последовательный, тоже уступает. У Шиллера «сверхчеловека» удаляют со сцены убийством, необходимо вмешательство из-вне, чтобы остановить его. У Достоевского Свидригайло сам убивает себя, ему не нужно внешнего принуждения он сам знает и осознает свою недостаточность, свою неспособность к жизни на земле, он добровольно осудил себя. Шиллер против «сверхчеловека» располагает только насильственными средствами, Достоевский — средствами убеждения. Победа русского писателя над индивидуализмом—победа вышестоящего. Он знает большую красоту, чем красота существа, отделившего себя от человечества, он знает всю фальшь и немощь отщепенства, тогда как писателей направления Шиллера красота свободного зверя («цезаря», «тирана») — это, собственно, и есть красота единственная и последняя.

У Толстого в «Казаках» есть эпизод, где наглядно, резким литературным приемом выражено, как понимает Толстой отношение между индивидуальностью и остальным миром, от которого она отделилась. Оленин подъезжает к станице Новомлинской, назначенной ему. До этой минуты повествование занято было целиком Олениным, петербургским жителем и офицером. Но тут он брошен Толстым. как будто навсегда забыт. Идут страницы за страницей описаний жизни в Новомлинской и около нее. Казачки загоняют скот, Марьяна пригнала корову, начинается вечерний удой, женщины разводят огонь зажженными тряпками, говорят о хозяйстве, о детях, Лукашкина мать начерно, на пробу сватает за него Марьяну — настоящее сватовство только подготовляется. Затем рассказано и другом станичном быте, мужском и военном. Лукашка, недавно вступивший в службу, гордый своим казачьим платьем и оружием, с товарищами в кордоне ночью стережет абрека. Рассказано, как абрека подстрелили, каким героем был Лукашка, как был он взволнован своей удачей, как ловили мертвое тело и как делили добычу. Лишь когда все эти подробности зримо, ощутимо и с должной внушительностью пересказаны, лишь тогда повесть опять возвращается к Оленину и дальше уже не покидает его. Только кажется, будто в этих страницах этнографии и быта оленинская тема отсутствовала, на деле она продолжалась без Оленина. Пастбища, коровы, вечерние козацкие костры, красота Марьяны, Лукашкина удаль, приволье дяди Ерошки — это мир, которого не имеет Оленин, мир вне его. который лучше, чем Оленин, у которого перевес над Олениным, хотя бы потому, что, по Толстому, объективный мир всегда преобладает над отдельной личностью, содержательней, чем она, поэтичнее. Именно отдельный человек — петербуржец, офицер из аристократов — у Толстого совершенная проза, которая может стать поэзией, если расширит себя в сторону на­родной жизни.

Жизнь коллективную русские художники умели представить как богатство. Каждая подробность о станице Новомлинской говорит Оленину одно и то же: смотри, как ты беден и как богаты там, смотри: всякий другой человек может стать для тебя откровением — Марьяна, Лукашка, дядя Ерошка; всякий другой чело­век — это уже добавление к тому, чем ты владеешь в самом себе, а добавлений этих десятки, сотни и тысячи. Новомлинская тем хороша перед Олениным, что он еще не вступил в нее, не имеет в ней своих устойчивых отдельных интересов. Здесь все живет по-своему, на собственной своей свободе, и поэтому жизнь здесь прекрасна. Войти в интересы чужой жизни — это, по Толстому, не умалить себя, а увеличить здоровье и красоту собственной личности.

«Казаки» еще близки к патриархальному эпосу — «гомеровскому». Толстой вначале делал наброски этой повести стихами, в гекзаметрах. «Казаки» предшествуют «Войне и миру» — современному эпосу, где с большим еще правом разрабатывается тема обогащения личности через народ, объективный мир и национальную историю. Об основном несчастье индивидуализма Толстой впоследствии говорил в философских понятиях: «Жизнь чувствует человек только в себе, в своей личности... Жизнь других существ представляется ему совсем не такою, как своя, — она представляется ему только подобием жизни... Жизнь других существ, окружающих его, представляется ему только одним из условий его существования...».[49] И отсюда для Толстого следовало «основное противоречие человеческой жизни»: «То, что для него (для индивидуального человека,— Н.Б.) важнее всего и что одно нужно ему, что — ему кажется — одно живет по-настоящему, его личность, то гибнет, то будет кости, черви — и он; а то, что для него не нужно, не важно, что он не чувствует живущим, весь этот мир борющихся и сменяющихся существ, то и есть настоящая жизнь, то останется и будет жить вечно. Так, что та единственно чувствуемая человеком жизнь, для которой происходит вся его деятельность оказывается чем-то обманчивым и невозможным, а жизнь вне его, нелюбимая, нечувствуемая им, неизвестная ему, и есть единая настоящая жизнь».[50]

Эти рассуждения взяты из позднего трактата «О жизни» (1886—1887), когда Толстой отошел в сторону чистой морали и христианства. Но уже в период писания «Казаков». без морали и без христианства, он чувствовал и понимал точно так же — из интересов художества и поэзии. Индивидуализм — ошибка, так как ударение он ставит на немощном, несодержательном и отнимает значение у остального мира, который стоит, независимо от приговоров индивидуалиста, в богатстве и славе. Индивидуализм ложно распределяет оценку: он возвеличивает условнoe и унижает безусловное. Сохранение личности для Толстого — и для Достоевского, для Пушкина, Тургенева, Лермонтова, Островского, Тютчева — в правдивом массовом восприятии жизни и мира, в том, чтобы не расценивать мир вне себя как только средство для своей личности. Как только личность у русских художников умеет подчинить себя большому миру, увидеть его самостоятельность, его поэзию, тотчас и она внутренне оживает и тоже становится поэзией. Русская эстетика личности почти не знает аналогий на новом Западе. Еще у Гёте, и Байрона, у Стендаля сохраняется эта героическая эстетика личной жизни. Бальзак ее почти теряет, а после Бальзака писатели Запада обычно не выходят из антитез Ницше: либо тирания личности и ее сознания,