В семье Эрнста Тельмана - Евгения Александровна Сатулла Страница 9

Не хочется вспоминать об этом страшном времени в такой солнечный майский день!

Но еще радостнее было праздновать Первое мая в 1946 году. Тогда на первомайскую демонстрацию вышли пятьсот тысяч берлинцев. Стройными колоннами проходили они мимо почетной трибуны, где стояли наши партийные руководители — Вильгельм Пик, Отто Гротеволь, Вальтер Ульбрихт и другие. И среди них находилась я... Мне этого никогда не забыть!

Ирма вместе со мной молча слушала рассказ матери. Потом спросила, лукаво улыбаясь:

— А знаете, когда я впервые участвовала в первомайской демонстрации? Никогда не угадаете!

— Интересно, расскажите же!

— Можете себе представить, что четырехлетней девчонкой! Да, да! Не удивляйтесь. Первого мая 1923 года на руках у матери я тоже была в колонне демонстрантов.

— Правда, — улыбнулась Роза, — Ирму не с кем было тогда оставить дома, и я взяла ее с собой.

— Через два года я уже самостоятельно маршировала в колонне юных пионеров под красным знаменем. И как я гордилась этим!

Под влиянием отца я была активной пионеркой, он учил меня быть всегда мужественной и смелой. И вот я решила на деле показать свою храбрость: мама поехала в Берлин на свидание с отцом. Оставшись одна, в день Первого мая я вывесила на балконе нашего дома на Тарпенбек-штрассе маленькую красную ленточку, и она развевалась на ветру.

Все друзья, проходя мимо нашего дома, улыбались, хорошо зная, что означает этот маленький оригинальный флаг.

* * *

Как-то Роза Тельман рассказала мне, что в Лейпциге живет антифашист Иохим Леман. Он много лет просидел в тюрьме, куда его бросили семнадцатилетним юношей.

Одно время он находился в Баутцене, где в последние годы томился Эрнст Тельман. Иохим Леман многое видел и знал о жизни Эрнста Тельмана в те годы.

— Незадолго до своей гибели Эрнст написал Леману письмо, которое удалось переслать на волю, — сказала Роза Тельман. — Это правдивый человеческий документ. В нем Эрнст откровенно рассказал о жестоком обращении с ним эсесовцев, о своих переживаниях, думах, размышлениях в одиночестве в течение многих лет.

— А где же это письмо?

— Оно хранится у меня.

— Как это ценно! — воскликнула я. — А пишет ли Иохим Леман свои воспоминания?

— Да, пишет, но он очень болен, у него туберкулез легких, полученный в тюрьме. Сейчас ему очень трудно, ведь почти всегда он прикован к постели, но все же недавно сообщил, что заканчивает свои мемуары и скоро привезет их мне на сохранение. Очевидно, боится, что долго уже не проживет, как бы они не пропали.

— Интересно, бы прочесть, что он пишет, — заметила я.

— Вы можете поехать к нему в Лейпциг. Запишите, пожалуйста, его адрес.

Однако вскоре поехать мне не удалось, и как я потом сожалела об этом! Сколько нового и интересного рассказал бы мне Леман, вся юность которого прошла в тюрьмах. А главное, только он один знал о последних месяцах жизни Эрнста Тельмана в Баутцене. Леман писал свои мемуары очень медленно, вспоминая, каким он видел Тельмана в тюремных условиях.

Позже я узнала от Розы Тельман, что Леман, закончив свои записи, тяжело больной, все же поехал в Берлин, чтобы передать ей все написанное. Но в поезде у него выкрали чемодан с рукописями и документами.

Горе его было безгранично...

— Если бы вы видели, в каком ужасном отчаянии приехал Леман ко мне, — рассказывала Роза Тельман. — Он не мог себе простить, что пропали такие важные и ценные рукописи, над которыми он работал долгое время, напрягая свои последние силы.

Но, очевидно, за ним следили, пропажа не была, конечно, случайной. Кто-то был заинтересован, чтобы эти мемуары не увидели света.

Это событие так повлияло на Лемана, что он вскоре умер и с собой в могилу унес тайну о своих встречах с Тельманом в тюрьме.

— Хорошо, что хоть осталось письмо Эрнста к Леману, — сказала фрау Роза. — В нем Эрнст описал мытарства и издевательства над ним в тюрьмах Моабите, Ганновере и Баутцене. Он предчувствовал свой конец, когда писал Леману, что фашисты добровольно не отпустят его из тюрьмы, и, как ни горько это сознавать, но его ждет один конец: во время наступления Советской Армии и в связи с ухудшением военного положения национал-социалистический режим объявит ему «мат»...

Как он ожидал приближения Советской Армии и освобождения своего народа от проклятой фашистской чумы, хотя и знал в то же время, что он сам погибнет от рук палачей-гестаповцев!

Душевная боль звучала в ее словах, а в глазах были слезы... Я всем сердцем сочувствовала ей, вместе с ней переживала боль тяжелой утраты... Ведь и у меня было тогда неутешное горе: там, в Германии, через два года после окончания войны трагически погибла моя единственная дочь — комсомолка. Ее убили те фашистские подонки, которые тогда еще прятались в подполье и время от времени вылезали из своих нор, чтобы вредить советским людям, приехавшим как друзья помогать немецкому народу строить новую жизнь — свободную и счастливую.

И мы, две женщины — немецкая и советская, сидя рядом, тесно прижавшись друг к другу, молча переживали свое горе от потери самых близких нам людей. Не в силах мы были сдерживать слезы, общее горе сблизило нас.

— Моего мужа убили фашисты за то, что он был вождем Коммунистической партии Германии, но за что погибло ваше ни в чем неповинное дитя? — после долгого молчания сказала фрау Роза.

Мы долго и задушевно беседовали и в чутких, сердечных, человеческих словах находили успокоение, стараясь сохранить в себе силы, чтобы пережить такое страшное горе.

Так зародилась наша дружба, которая никогда не забудется...

* * *

Бывая в семье Эрнста Тельмана, я многое узнала о жизни его жены и дочери в годы фашистского господства, о посещении его в тюрьме и удивлялась мужеству этих скромных простых женщин.

— Однажды во время нашего свидания, — рассказывала Ирма, — отец написал на грифельной доске: «Ирма! Передаю тебе важный материал, это тетради, полностью исписанные мною. Ты должна их надежно спрятать. Поезжай отсюда в Гамбург и помни о том, что это важные записи и что наши товарищи должны их получить».

Предварительно отец узнал, когда сменяется караул в тюрьме, и в это время перерыва я смогла без проверки выйти из тюрьмы. Все обошлось благополучно. Но когда я приехала в Гамбург,