Мемуары маркизы де Ла Тур дю Пен - Наталия Петровна Таньшина Страница 9

обедали рано, в половине третьего или в три самое позднее. Женщины к обеду бывали иногда причесаны, но никогда не наряжались. Мужчины, напротив, почти всегда были одеты нарядно, причем не во фрак и не в мундир, а в парадный сюртук, расшитый или однотонный, смотря по возрасту и вкусу. Хозяин дома и те, кто вечером не выезжал в свет, бывали во фраках и в утреннем платье, поскольку необходимость надевать шляпу угрожала нарушить тщательно завитые и напудренные букли. После обеда беседовали; иногда устраивалась партия в триктрак{2}. Дамы отправлялись одеваться, мужчины ожидали их, чтобы ехать в театр, если должны были смотреть спектакль из одной ложи. Если оставались дома, то все послеобеденное время принимали визиты, и только в полдесятого приезжали те, кто собирался ужинать.

Вот это был момент, когда начиналась настоящая жизнь общества. Было два сорта ужинов — ужины у тех, кто давал их каждый день, что позволяло некоторому числу людей приходить к столу, когда захотят, и званые ужины, более или менее многолюдные и блестящие. Я говорю о времени моего детства, то есть с 1778 по 1784 год. Все туалеты, вся элегантность, все, что парижское высшее общество могло предложить изысканного и соблазнительного, все встречалось на этих ужинах. В те прекрасные времена, когда никто еще не думал о представительных органах власти, список приглашенных на ужин был делом очень важным. Сколько интересов надо было учесть! Сколько людей свести вместе! Сколько докучливых гостей не подпустить близко! Чего только не стали бы говорить про мужа, который возомнил бы себя приглашенным в какой-то дом лишь потому, что туда приглашена его жена! Каким глубоким знанием всех условностей и интриг надо было обладать! Я уже не видала таких роскошных ужинов, но я видела, как моя мать наряжалась, собираясь ехать к супруге маршала Люксембурга, в особняк Шуазелей, в Пале-Рояль, к госпоже де Монтессон.

В то время было меньше балов, чем стало потом. Наряды дам, конечно, должны были превращать танец в пытку. Тонкие каблуки в три дюйма высотой, приводившие ногу в такое положение, как если, стоя на цыпочках, тянешься взять книгу с самой верхней полки книжного шкафа; тяжелый жесткий каркас из китового уса, далеко выступающий справа и слева; прическа высотой в фут, поверх которой еще помещалась шляпка, называемая «пуф», с перьями, цветами и бриллиантами; целый фунт помады и пудры, при малейшем движении осыпавшейся на плечи, — все это нагромождение не позволяло танцевать с удовольствием. Но ужин, за которым довольствовались беседой да иногда музицированием, не нарушал дамских уборов.

V

Вернемся к моим родственникам. Мы уезжали в деревню рано, еще с весны, и на все лето. В замке Отфонтен было двадцать пять покоев для приема гостей, и они часто бывали все полны. Однако большой выезд случался только в октябре месяце. Тогда полковники возвращались из своих полков, где провели четыре месяца, за вычетом тех часов, которые тратились на возвращение в Париж, и разъезжались по замкам к родне и друзьям.

В замке Отфонтен была псарня и охотничий экипаж, расходы на который делились между моим дядюшкой, принцем де Гемене и герцогом де Лозеном. Я слыхала, что расходы эти не превышали 30000 франков, но в эту сумму не входили верховые лошади для господ, а только траты на собак, плата егерям, которые были из англичан, лошади для егерей и прокорм для всех. Охотились летом и осенью в лесах Компьеня и Вилле-Котре. Охота была поставлена так хорошо, что бедный Людовик XVI сильно этому завидовал, и, хотя он был большой любитель поговорить об охоте, нельзя было его сильнее рассердить, чем рассказав о каком-нибудь подвиге отфонтенских гончих.

В семь лет я уже ездила на охоту верхом раз или два в неделю, а в десять лет на охоте сломала ногу в день святого Губерта{3}. Говорят, я выказала большое мужество. Меня несли пять лье{4} на носилках из веток, и я даже вздоха не издала. С самого раннего детства я всегда питала отвращение к преувеличенным и показным чувствам. От меня нельзя было добиться ни улыбки, ни ласки к тем, кто не вызывал у меня симпатии; в то же время преданность моя тем, кого я любила, была безгранична. Мне кажется, один лишь вид таких пороков, как двуличие, хитрость, клевета, причиняет мне такую же боль, как если бы мне нанесли рану, оставляющую после себя глубокий шрам.

Время, которое я провела в постели со сломанной ногой, осталось в моей памяти как самое счастливое время моего детства. Друзья моей матери во множестве жили в Отфонтене, где мы остались на полтора месяца дольше обычного. Мне целый день кто-нибудь читал. Вечером у изножья моей кровати разворачивали маленький кукольный театр, и куклы каждый день представляли то трагедию, то комедию, а роли за них говорили из-за кулис светские дамы и господа. Они и пели, если это была комическая опера. Дамы забавлялись, делая куклам наряды. Я до сих пор помню мантию и корону Артаксеркса и полотняную ризу Иоава. Эти забавы были небесполезны; они познакомили меня со всеми хорошими пьесами французского театра. Мне прочитали от начала и до конца «Тысячу и одну ночь», и, наверное, именно в ту пору зародился у меня вкус к романам и всяческим творениям воображения.

VI

Первый раз я была в Версале, когда в 1781 году родился первый Дофин. Как часто воспоминание об этих днях роскоши и блеска королевы Марии-Антуанетты приходило мне на ум, когда рассказывали о тех мучениях и бесчестьях, коих она была несчастной жертвой! Я ходила посмотреть на бал, который давали в ее честь гвардейцы-телохранители в большой театральной зале Версальского дворца. Она открывала бал об руку с простым молодым гвардейцем, одетая в синее платье, сплошь усеянное сапфирами и бриллиантами, прекрасная, молодая, всеми обожаемая, только что подарившая Франции наследника, не помышлявшая о возможности обратного хода в той блестящей карьере, в которую увлекала ее судьба; а уже тогда она была рядом с пропастью. На какие только мысли не наводит подобное сближение!

Я не претендую описывать здесь интриги двора, о которых по своему малолетству я не могла не только судить, но даже и понимать их. Мне уже прежде случалось слышать о госпоже де Полиньяк, к которой королева тогда начинала испытывать привязанность. Она была очень хорошенькая, но не острого ума. Ее золовка, графиня Диана де Полиньяк, постарше годами и