Янтарная нить. Искренний рассказ о выживании в нацистском Берлине - Малин Швердтфегер Страница 8

– Полиция меня не поймала, – сказал он, – повезло.

Что полиция могла хотеть от Эриха? Он сделал что-то плохое?

Несколько дней спустя брат собрал вещи, покинул нашу квартиру и отправился на Силезский вокзал – поехал в Биелитц в Верхней Силезии, совсем недалеко от Тешина, где жила его старшая сестра Хильда, которая к тому времени вышла замуж.

Возможно, он решил покинуть Берлин, предчувствуя, что произойдет в ближайшие несколько месяцев. Я даже не пыталась понять причину его ухода. Само это событие было для меня в равной степени непостижимо, как и все остальное, что еще ждало нас в том году. Мне было одиннадцать. Я не спрашивала, почему что-то произошло.

Вскоре к власти прорвались нацисты. Наша жизнь изменилась в корне. Только до того, как мы осознали, насколько действительно угрожающи эти изменения, прошло не много времени.

После появления Гитлера у власти начались проблемы в браке родителей. Мы, дети, многого не замечали. Они не спорили, не шумели, но что-то изменилось. Будто воздух в квартире стал более разреженным, и нам было трудно дышать. Это походило на приближающуюся грозу, когда первое, что ощущаешь, – усиливающееся давление в голове. Родители вообще больше не разговаривали друг с другом. И это было страшнее всего.

Разногласия усиливались по мере того, как ухудшалась политическая ситуация. В свои тринадцать лет я не могла точно сказать, что творилось снаружи, но чувствовала, как люди, которых мы знали, были более подавленными. В газетах писали о «евреях» то, что я не понимала.

Для нас с братом и то и другое было табу – кризис в браке родителей и Гитлер. Об одном дома вообще не говорили, о другом почти не говорили.

1 апреля 1933 года нацисты организовали первый бойкот еврейских предприятий. Позже последовал запрет на профессию для еврейских чиновников и государственных служащих. Отец работал не по найму, так что запрет на профессию нас не касался, нашему существованию пока ничего не угрожало.

Причин реагировать не было. Родители ждали и пытались продолжать жить нормально, насколько это возможно. Мы жили так, будто надеялись, что этот Гитлер просто снова исчезнет, в некотором смысле в одночасье, так же быстро, как и появился.

«Гитлер не исчезнет, это мы должны уйти»: мир рушится

Молчание между родителями становилось невыносимым. В 1935 году, через пятнадцать лет после свадьбы, которая, по словам моей матери, состоялась под плохой звездой, Августа и Артур Бендхайм сдались. Они расстались.

С нами об этом не говорили. Лишь позднее я смогла истолковать некоторые замечания матери. Когда родители поженились, они были знакомы меньше года. Гуши любила Артура, но, по-видимому, большой, страстной любви никогда не было. Жизнь в качестве домохозяйки и матери никогда не приносила ей счастья. До брака она была самостоятельной молодой женщиной с собственным небольшим предприятием и в то время жаждала семьи.

Но теперь, в повседневной жизни, она не могла смириться, что мой отец решил, будто их совместная жизнь – это когда он уходит из дома по утрам в свою фирму, а она остается дома. С тех пор как Гуши была на седьмом месяце беременности мной, он продолжал вести бизнес в одиночку. Между тем маленькое предприятие по изготовлению пуговиц превратилось в крупную компанию, и произошло это без участия Гуши. Хотя все началось именно с нее.

Наш выезд из квартиры стал более существенным событием, чем приход Гитлера к власти, который до сих пор для меня вообще ничего не изменил. Фургон с мебелью ехал впереди.

Упаковщики загрузили на грузовую платформу ту часть мебели, которая теперь должна была принадлежать нам: моему брату, маме и мне.

Я с облегчением заметила синий диван. И в то же время у меня перехватило горло, когда увидела, как его сносят вниз по лестнице. Это был мой корабль, мое облако. Он мог превращаться во все, что я только могла представить. Для меня он означал безопасность, защищенность, в том числе потому, что это был наш диван, секретный центр нашей жизни. Я сомневалась, что в каком-то другом месте он сможет проявить свою магию.

Мы переехали на улицу Нибурштрассе, недалеко от Курфюрстендамм, в буржуазный район с широкими тротуарами и обсаженными деревьями улицами. Квартира была большой и светлой, с бесконечно высокими потолками. По утрам я ездила в школу по надземной железной дороге. На остановке «Биржа» выходила. Оттуда нужно было пройти еще немного до школы по Гроссе Гамбургер штрассе.

Отец тоже переехал – мы не знали куда. Это походило на молчаливое соглашение: он не спросил, хотим ли мы его навестить, а мы и не требовали. Раз в неделю он приезжал и забирал нас на нашей «БМВ», на которой мы раньше часто ездили на природу. Потом мы обычно заезжали к бабушке Бетти, тете Лине и дяде Салли.

Каждый раз после этого мы с братом пребывали в замешательстве. У бабушки Бетти нас спрашивали о маме. А дома она хотела знать, что было у отца и бабушки: «Они спрашивали обо мне?» Мама старалась спрашивать весело и вскользь, но голос дрожал от напряжения.

«Что они сказали обо мне?»

Никто не требовал от нас принять чью-то сторону. Тем не менее казалось, что меня безмолвно спрашивают: «Кого ты больше любишь?»

Кому я хранила верность, отцу или матери? Я чувствовала себя обязанной принять решение. Мама всегда заботилась обо мне и баловала, постоянно была рядом, когда я болела. Отец, несмотря на всю свою энергичность, был нежным. В детстве я так его обожала, что мама часто ревновала и говорила: «Ты любишь его больше, чем меня!»

Я была папина дочка. Несмотря на это, отец все чаще казался мне чужим и загадочным. Я добивалась его внимания. А мать была ближе. Такая умная, такая изобретательная, я безоговорочно ей доверяла. Пока она была со мной, не могло ничего случиться.

После расставания родителей все пошло наперекосяк. До сих пор наша жизнь была отлаженной структурой: школа, работа, семейные ритуалы и совместные начинания, защищенные сетью, которую натянули многие родственники матери. Теперь эта структура начала разрушаться. Силы, воздействовавшие на нее, поступали одновременно изнутри и снаружи.

В течение 1935 года настроение в Берлине становилось все более угнетающим: постоянно поступала информация