Шереметевские липы - Адель Ивановна Алексеева Страница 8

Кулаков нес мою корзину. Скоро ему надо было идти в ремесленное училище. «Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет, так ведь?» – говорила я маме бодрым голосом, чтобы хоть чуть-чуть развеселить ее.

Но вот зазвонили в станционный колокол. Мама почему-то не смотрела на меня. Сквозь вагонное окно я видела лишь ее спину. Поезд тронулся…

Всю дорогу шел дождь. Через два дня сквозь мутный туман за окном показались первые дома Москвы. А мне надо было ехать дальше, в Дмитров, где находилась воинская часть отца, – кажется, это с другого вокзала. Я нашла носильщика, который сказал, что посадит меня прямо на дмитровский поезд, если заплачу ему 100 рублей. Я согласилась, но когда он поднял мою корзину, то потребовал еще. И мне пришлось отдать весь драгоценный хлеб.

В Дмитрове я нашла дом, где отец снял комнату. Это оказалось старое монастырское здание. У соседей лежало для меня письмо: минувшей ночью отец уехал, его часть перевели…

А через несколько месяцев я встречала маму. Она продали все, что было, и приехала налегке. Меня поразило ее лицо – желтое, опухшее, постаревшее. Как я не замечала этого раньше? Она приехала с направлением в больницу. Больница называлась МОНИКИ. Нужна была срочная операция.

Сколько лет звучало во мне чеховское заклинание «В Москву, в Москву!», а теперь?.. В Москве я видела только больницу да Мещанские улицы, операция за операцией…

Наконец пришла победа. Худая, нищая Москва бурно переживала ее.

Отец, с которым я мысленно прощалась всю войну, вернулся и стоял… возле гроба мамы…

Поздно говорить, как мучила меня совесть, как корила себя, что уехала из нашего городка, оставив маму.

Вспоминала строки: «Лицом к лицу лица не увидать».

Было тоскливо и одиноко. В той самой Москве, о которой столько грезилось…

Ходила в театр, в музеи, «на музыку»… Все как будто было, но…

Однажды отец пришел и бодрым голосом сказал: «Ты знаешь, я купил тебе пианино. На день рождения!»

Привезли и поставили: коричнево-ореховое, с желтоватыми клавишами, со стершимися, как на инструменте Марии Филаретовны, буквами, вывезенное из Германии пианино. Хозяин его рассказывал романтическую историю: в корпусе пианино застряла пуля еще в ту, Первую мировую, войну. Отец отдал за этот инструмент все деньги, вырученные от продажи нашего имущества. А я сидела возле пианино и… было такое чувство, что цена этого инструмента – вся наша жизнь там и мама…

Смотрела на золотые буквы «Maetzke» и вспоминала дом на Сибирской улице, Марию Филаретовну, старый буфет в нашем доме, жалкую историю с мылом, мамины пирожки, дождь в день отъезда… И не могла играть. Спешила в музыкальную школу, где были люди, шум…

Прошли годы.

Однажды, уже взрослой, я поехала по туристической путевке в Закарпатье. И тут еще раз отозвалось то самое, дорогое, связанное с родным городом, со знакомой фамилией Верещагиных, с жизнью людей, которые оставили в душе навеки след…

Как-то набрела я на церковь, маленькую, простенькую. Туристское любопытство побудило войти внутрь. Деревянные чистые полы. У входа стоит велосипед, маленькая легонькая старушка взошла на крыльцо. Отчего-то подумалось, что неместная она… Старушка принялась за уборку.

Торопиться мне было некуда, и сами собой возникли вопросы: когда строена церковь, что и как? Старушка хоть и немногое знала, но отвечала с охотой, с каким-то сердечным расположением. Мы разговорились. Было интересно: и сколько ей лет, и есть ли дети?

– Да сколь? Поди уж восемьдесят стукнуло, – весело отвечала она.

– Да? А вы такая проворная, быстрая…

– Проворна – это да. А уж устала жить-то. Нажилась досыта. Десять робят народила, а в больнице ни разу не бывала. Кого на речке, кого в горнице, а двух в поле принесла. Некогда было домой бежать, да в работе и принесла. Война была, тифы, ребятки-то мои малые, слабые, шестеро померли. Скарлатины, испанки тогда были… А четверо-то живы, кто где. Дети болели, а сама-то нет. Говорю, в больнице не бывала. Уделаю все в доме, уделаю, болят только ноги да спина с устатку. А вот нынче, вишь, на лисапеде катаюсь, как барыня кака. Местны всегда тут на лисапедах катались, а теперь и я. Больно хорошо!

«Больно хорошо» – родной оборот. И вообще юмор ее живо напомнил мне детство и наши края. Спросила:

– А вы откуда сюда приехали? Говор у вас мне знакомый. Уж не из Вятки ли?

– Из ей, из ей, миленька. Детки-то ох как давно разлетелись. Да и я, отчаянна головушка, полетела.

Мы разговорились, и оказалось – удивительное дело! – она не только знала Верещагина, но и была с ним в родстве. «Федора Васильевича?» – «И его, и батюшку его знала…» – «А почему приехали сюда?»

– Да младшенький тут служил. Не сробела – и поехала! Охота маленько другой-то мир поглядеть перед смертью… Тут тоже мир хороший, душа не нарадуется. У нас кака страна-то? Куда ни поедешь – везде солнышко светит. Гляну утром в оконце – высветило… Ой, красотинушка-то какая!..

Старушка вся расплылась в морщинках, блаженная детская улыбка осветила ее лицо, словно какое дивное воспоминание пришло к ней и отодвинуло ее от меня. Многое тогда всколыхнула эта встреча. Шорохов и Верещагин. Когда-то были лютые, «классовые враги». Оба ушли добровольцами на фронт и оба отдали жизнь за Родину. А еще маленький городок наш в дни войны, Мария Филаретовна и первые уроки музыки… Горячей волной накатила память о прошлом, и я погрузилась в реку воспоминаний моего детства…

Да, бесценно все, что случается в юной жизни…

Как продолжалась эта книга? Она продолжалась не месяц, не два, не три. Продолжалась она более 15 лет.

В городе Дмитрове: о династиях

В 1943–1946 годах я училась в дмитровской школе. Соседом моим по парте оказывается не кто-нибудь, а Илларион Голицын, по матери Шереметев. Юноша рослый, красивый, с крупным красивым носом, кудрявыми пепельными волосами, но очень молчаливый и задумчивый. Мало того, год назад его старший брат Михаил Голицын кончил эту же школу, но живут они пока все здесь же, в прекрасном городке Дмитрове под Москвой, в маленьком домике на первом этаже. Автор уже видела даму в длинной, очень поношенной юбке,