Николай I - Коллектив авторов Страница 77

По воле государя приложено было все старание сделать персидскому принцу приятным пребывание его в Петербурге. Его окружили всевозможным почетом, разнообразными развлечениями и самою нужною предупредительностью со стороны двора, даже ввели в теснейший круг императорского дома. Его возили по всем общественным заведениям, театрам, кадетским корпусам, приглашали на разводы и на маленькие маневры в окрестностях Царского Села; наконец, осыпали, вместе с чинами его свиты, подарками, достойными его высокого сана и того монарха, от которого они жаловались.

Хозрев-Мирза уехал из Петербурга в восторге от сделанного ему приема и от достигнутого через его приезд возобновления дружественных сношений между Россиею и Персиею. Двенадцать пушек, посланных в дар Аббас-Мирзе еще от императора Александра и взятых у персиян с боя в продолжение минувшей войны, были заменены равным числом орудий превосходнейшей отделки и отправлены в Тавриз с прочими подарками для отца принца-посланника.

Под конец осени последовал обмен ратификаций с Оттоманскою Портою, и государь велел собрать на Царицыном лугу все войска, расположенные в Петербурге и его окрестностях, которые, хотя главная часть гвардии еще только что тронулась из Тульчина, составили довольно значительную массу. Посреди площади воздвигли высокий и обширный амвон для императорской фамилии, духовенства и двора. Ступени его были украшены турецкими знаменами, завоеванными в Азии и Европе, а войска стали вокруг густыми колоннами. По команде государя все головы обнажились, и началось благодарственное молебствие. Огромные толпы народа стояли за рядами войск и вместе с ними молились. Гром орудий и многотысячного «ура!» возвестил окончание молебствия, как бы утверждая знамением силы прочность мира силою же завоеванного. Потом войска прошли церемониальным маршем перед государем, а турецкие знамена, в числе нескольких сот, были поставлены в Преображенский собор, украшенный впоследствии оградою из орудий большого калибра, отнятых у турок в эту достопамятную войну[175].

На зиму предсказывали много удовольствий и празднеств; но, к несчастию, в первых числах ноября государь опасно занемог. Сперва, при общей уверенности в крепком его сложении, никто, даже и во дворце, не предполагал, что болезнь его серьезна; но на третий день она так усилилась, что врачи испугались и потребовали консультации. Тогда и при дворце, и в городе все перетревожилось. Вход в комнату, где лежал больной, был всем запрещен; толпились в дворцовых залах за известиями о его положении; расспрашивали докторов, камердинеров; опасение несчастия увеличивало в глазах всех его возможность; все трепетали при мысли о потере монарха, столь необходимого для существования, для блага, для славы империи. Императрица, с ангельскою своею добротою, выходила по временам из комнаты своего супруга с заплаканными глазами сообщать нам о нем вести или спросить, нет ли чего пересказать для развлечения. Нервическая горячка в несколько дней совершенно ослабила государя и физически, и морально. Врачи были в большом беспокойстве и не таили его от меня. Я виделся с императрицею по несколько раз в сутки и не мог довольно надивиться ее неутомимости в ухаживании за больным, которого она не покидала ни днем, ни ночью; не мог также не удивляться точности ее разума и правильности суждений в делах, с которыми в эту болезнь государя многие приходили, чтобы узнавать ее о них мнение.

Наконец, после 12 томительных длинных дней, проведенных между страхом и надеждою и лучше всего доказавших искреннюю и общую привязанность к государю, врачи объявили, что он начинает выздоравливать, но что это выздоровление будет идти очень медленно, и больному легко может сделаться снова хуже при малейшем возбуждении, о чем мы и были предваряемы неоднократно перед допуском к нему.

Первым удостоился этой чести князь А. Н. Голицын, на условии не говорить ни слова о делах. Вторым ввели в спальню меня, и я был глубоко поражен найденною в государе переменою. Кроме того, что он страшно исхудал, во всех чертах его отражались страдания и слабость. Он спросил меня, что нового случилось в его болезнь и, удовлетворяя его любопытство, я должен был, однако ж, всемерно стараться не проронить ни одного слова, которое дало бы работать его голове или имело бы вид какой-нибудь утайки от него. Разговор в таком роде, продолжавшийся более часа, был не легок, и подобные беседы возобновлялись несколько дней сряду, то утром, то вечером, соображаясь с приговором врачей о большей или меньшей степени его слабости и раздражительности. Наконец, он стал видимо оправляться и, с возвращением сил, все более и более настаивать на поставлении его в полную известность о делах.

Одним утром был призван не видевшийся еще с государем граф П. А. Толстой. Несмотря на все предупреждения, этот гость на вопрос государя «нет ли чего нового» отвечал ему в невинности своей души: «Кажется ничего, ваше величество, разве известие о том, что английский фрегат вошел в Севастопольскую гавань». Государь тотчас весь изменился в лице, начал трястись от досады, бранить дерзость англичан, отважившихся вступить в Черное море, и глупость турок, им то дозволивших, и велел немедленно позвать к себе графа Нессельроде и князя Меншикова. Нельзя было ослушаться, и оба приглашенные явились вне себя от неосторожности Толстого, которая могла иметь самые вредные последствия для государева здоровья, а вместе – и для наших политических сношений. Государь принял их в страшном жару [с] приказанием отправить линейный корабль и фрегат в Босфор и потребовать объяснения от английского кабинета, разослав курьеров с депешами о сем непременно в тот же день.

По выходе от государя Нессельроде с Меншиковым долго совещались о том, каким бы образом привести в действие такое строгое приказание и какие оно может иметь результаты, и порешили тем, что невозможно отсрочить, а тем более не исполнить высочайшей воли. К счастью, известие об отъезде обоих курьеров, с нетерпением ожиданное государем, тотчас ослабило усилившуюся в нем лихорадку; к счастию также, благодаря разумным мерам графа Орлова, еще находившегося в Константинополе, вступление судов наших в Босфор не оскорбило турок, а лондонский кабинет удовлетворил нас блестящим образом, сделав выговор посланнику своему при Оттоманской Порте и отрешив от службы капитана несчастного фрегата. Таким образом остался в накладе один лишь граф Толстой, а самое дело, в сущности очень маловажное, но угрожавшее бесконечною вознею с Константинополем и Англиею, окончилось совершенно благополучно.

Вскоре здоровье государя совсем восстановилось, и все вошло в обычный свой порядок.

В продолжение зимы возвратился к нам Гвардейский корпус, и петербургская общественная жизнь приняла обычное