Екатерина Матвеева - История одной зечки и других з/к, з/к, а также некоторых вольняшек Страница 70

— Успею! — и губы в ниточку поджала, дескать, понимаю все, не глупее вас.

Как только перестало греметь за дверью Валино ведро, Надя повернулась к Клондайку:

— Как ваши успехи, гражданин начальник? — спросила она, желая официальным обращением подчеркнуть существенное различие между ними: он — офицер, она — зечка. — Можно поздравить?

— Можете! Зачислили меня!

— Значит, будущий адвокат!

— Ну, зачем же так официально!

И опять, как тогда, на бревнах, ей захотелось сказать ему что-нибудь злое и обидное, хотя уже знала, это ревность не давала ей покоя, ревность к его свободе, к успеху, к его радости.

— С вашей внешностью в артисты лучше бы податься, в кино! А?

— Таланта нет! — его улыбка сразу обезоружила Надю, и недоброе чувство мгновенно улетучилось.

Внезапно он наклонился и, взяв ее руку, поцеловал, и еще раз, в ладонь. Надя вспыхнула, почувствовав себя очень неловко, и поспешно спрятала руку за спину.

— Ни к чему это! — отвернулась она, чтоб он не видел, как запылали ее щеки.

— Прости, не обижайся, я от души!

— Не от души это, от тела! — сердито возразила она.

— Верно, и от тела тоже! — искренне и нежно улыбнулся он.

— Не посмел отказать себе в удовольствии.

«С ума сойти можно. Что за улыбка у него!» — смешалась вконец Надя, совсем сбитая с толку такой откровенностью. Потом с его лица улыбка сбежала, он сразу построжал и нахмурился:

— В прокуратуру написала, как договорились?

Надя, ни слова не говоря, молча нырнула в свой чемодан, достала письма матери и Дины Васильевны и протянула ему. Клондайк так долго читал, переворачивая каждое письмо по два раза, что ее охватило беспокойство—должна вернуться с минуты на минуту Валя. Возвращая ей письма, он сказал с грустинкой (или это ей почудилось?)

— Освободишься и уйдешь в другой мир, станешь знаменитой и забудешь все, что с тобой было.

Надя ждала, что он скажет: «и меня тоже», — но он не сказал этого.

— Нет, Саша! — впервые назвала она его по имени. — Нет! То, что я узнала и увидела за этот год, забыть невозможно. Разве можно забыть этапы и пересылки, тюрьму и маленький трупик на скамейке со стеклянными глазками. Я узнала жизнь с изнанки и не забуду до самой смерти.

Клондайк нагнулся к ее лицу и хотел, как ей показалось поцеловать ее, но она быстро отклонила голову и, прислушиваясь к звукам снаружи, протянула ему руку.

— Не нужно! Подожди, я скоро освобожусь! Ступай теперь, — поспешно добавила она, услыхав шаги в тамбуре, — Валя идет!

— А что, разве гражданин начальник чай с нами не выпьет? — спросила Валя, с лукавой искоркой в глазах.

— Непременно! В другой раз.

ГОД 1950-й, ПОЛВЕКА ВЕКА ХХ-го

Оглянуться не успели, как пролетел ноябрь. Снова самодеятельность готовилась к новогоднему концерту. Уже наметили программу. В первом отделении «Украинский венок». Небольшая сценка: девушки и парни разгуливают по сцене и поют грустную и мелодичную украинскую песню: «Ой, не ходы, Грыцю, тай на вечорныци», а затем еще одну, залихватскую: «Ой, лопнув обруч, тай коло борила», и, наконец, гопак: четыре пары танцуют, им подпевает хор. Второе отделение Таня Палагина должна читать стихотворение Симонова «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины». На репетиции Надя едва сдерживала слезы, ей казалось, это про ее Алешку написано. Потом две вещи будет петь она.

— Да ведь не отпустят, — засомневалась Мымра, — еще бы что-нибудь надо…

— А еще, пусть, что сами попросят! — предложила Надя и худсовет в составе Мымры, Нины и Елизаветы Людвиговны дал «добро».

Неожиданно перед самым Новым годом разразилась страшная пурга. Двое суток подряд бушевала обезумевшая стихия. Ветер валил с ног, устоять против его напора было совершенно немыслимо. Кое-как добрались бригадиры с помощницами до хлеборезки за хлебом. Довольные! На работу не идти. Местное радио передало в пять утра: сорок пять градусов мороза, ветер сорок метров в секунду. За зону вышли только горячие цеха. Им нельзя не идти; кирпич пережарится — брак. Остальным начальник гарнизона не дал конвой, не захотел рисковать своими солдатами. От бараков до столовой протянули канат, без него пройти по зоне невозможно, того и гляди, в запретзону снесет. Валя, пока шла из столовой, половину баланды расплескала. Пришел начальник ЧОС, просит:

— Выручай, Михайлова! Ехать нужно, без хлеба работягам оставаться нельзя. Пурга неделю мести может.

— Я-то что? Вот лошадь как? — засомневалась Надя. — Не любит она такую погоду, может не потянуть!

— Потянет! Я тебе экспедитора нашего на подмогу дам. Приказ начальника комбината товарища Кухтикова: всем вышедшим за зону по пятьдесят граммов спирта выдать. Собирайся!

Снаружи настоящее светопреставление. Огнем сечет лицо мелкая, колючая, как иголки, крупка. Дыхнуть нечем, глаза открыть невозможно. Идти, только подставив ветру спину, хотя к полудню мороз заметно отпустил. Всегда кроткая и безотказная Ночка, заупрямилась, взбунтовалась и ни за что не желала тащить по переметам свой возок. Она артачилась и лягала сани, норовя сбросить хлебный ящик в снег. Никакие угрозы и уговоры на нее не действовали. Экспедитор, в гневе выхватив у Нади кнут, опоясал им бедную лошадь. Не привыкшая к такому грубому обращению, Ночка совершенно озверела и так поддала задними копытами, что у саней только щепки посыпались.

— Не бейте ее, хуже будет! — закричала Надя что есть силы, стараясь перекричать вой ветра.

Лошадь, услыхав ее голос, тонко и жалобно заржала, словно жалуясь на несправедливое обращение, и резко повернула обратно. Но не развернулась в сугробах — и хлебный ящик опрокинулся с саней в снег. Кроя отборной бранью, на чем свет стоит, и лошадь, и возок, и все Заполярье, экспедитор, согнувшись в три погибели, побежал просить подмогу в казармы. Одному нипочем не поставить ящик на сани — лошадь надо кому-то держать. Прибежал солдат, а за ним, застегивая на ходу полушубок, Клондайк. Втроем они одним махом водрузили ящик на место. Надя держала Ночку под уздцы одной рукой, другой чесала за ухом и, наклонившись к самой морде, шептала сквозь вой пурги: «Хорошая лошадь! Красавица! Самая умная на свете. Не надо сердиться!» Ночка прядала ушами, храпела и косилась на мужчин недобрым взглядом.

— Я ей, скотине проклятущей, дам! Завтра же на бойню отправлю! — негодуя, кричал экспедитор. — Вон руку пропорол гвоздем!

— Гвоздь ржавый — гангрена будет! — кричала ему в самое ухо Надя. — Я подожду!

Экспедитор, испугавшись заражения, рванул на вахту, где в аптечке был йод. Солдат в наскоро одетой одной телогрейке продрог и, сложив ладони рупором, спросил: