История позвоночных - Мар Гарсиа Пуч Страница 7

По мнению знаменитого психоаналитика Массимо Рекалькати, я вручала своим детям мертвый мир. Но это еще не всё: Рекалькати утверждает, что на манер китайской шкатулки лицо матери содержит в себе лицо ее матери. В моем случае на меня ложится не только собственный груз, но и груз моей мамы в виде особенностей воспитания во времена диктатуры, груз моих бабушек в виде тягот во время войны, груз их матерей в виде лишений крестьянской жизни, и так далее по бесконечной цепочке, которая связывает всех матерей. Стоит одной из нас оступиться, сплоховать, и разражается катастрофа.

Беременная женщина приходит к знаменитому психоаналитику и просит совета, как воспитать счастливого ребенка. Тот отвечает: «Возвращайтесь через четыре года, и я расскажу вам, что вы сделали неправильно». Будь я героиней этой шутки, даже так долго ждать бы не пришлось.

В ХХ веке, когда наконец отступил страх перед детской смертностью, над беззащитными созданиями нависла новая угроза: бессознательное их матерей, то есть либидо, нарциссизм, импульсы, эмоции, страхи, мании. Казуистика не знает границ, но всегда включает в себя слово «слишком».

Новые предостережения со стороны психологии на самом деле обнаруживали преемственность по отношению к устаревшим религиозным и анатомическим теориям. Хотя случился всплеск оптимизма, любви к детям и желания построить новый мир, под этой позолотой скрывался знакомый тусклый металл. Потому что каждый раз, когда эксперты сосредотачиваются на психике детей, рефлекс велит им осуждать матерей и выискивать наши ошибки. Вердикт заключается в том, что именно поведение матерей, бросающих вызов всеобщим убеждениям, – первейший источник вреда для детей.

Декабрьским утром 1868 года, через месяц после рождения третьего ребенка, Джейн Данкансон решила навсегда закрыть рот и перестать есть. Не в силах отговорить ее от этого самоубийственного решения, родственники привезли Джейн в лечебницу в Эдинбурге. Там они рассказали, что несколькими днями ранее у нее вследствие недолеченной простуды развился абсцесс груди, и ей пришлось перестать кормить малыша, который, несмотря на это, чувствовал себя превосходно. «Я убила своего сына!» – безутешно кричала Джейн врачу. Множество подобных ей пациенток прибывали в английские сумасшедшие дома Викторианской эпохи, утверждая, будто совершили ужасные, чудовищные преступления. Они в слезах рассказывали, что навредили своим детям, отказывались смотреть на них и приближаться к ним. Не желали видеть плодов своих страшных поступков. Некоторым казалось, что их судили и приговорили и что живут они не в сумасшедшем доме, а в огромной тюрьме. Но и этого было мало. Они знали, что им никогда не расплатиться за жестокие преступления. Незамужние женщины бредили несуществующими мужьями и свадьбами, которые вот-вот должны были состояться, хотя о них никто ничего не знал. Многие избирали героем своего бреда принца Уэльского, образец маскулинности той эпохи: обвиняли его, что он, бессердечный отец, хочет избавиться от ребенка, или, напротив, утверждали, что он их суженый и спаситель, который скоро приедет и заберет их во дворец.

* * *

На следующий день после того, как я сошла с ума, ко мне снова заходит гинеколог. Проводит обычный осмотр, в частности, сдавливает мне груди, чтобы посмотреть, выделяется ли из сосков жидкость. В истории записано, что мы напали на золотую жилу: «Грудь имеет нормальный вид. Молозиво с обеих сторон». Доктор советует мне попробовать сцедить молоко с помощью находящегося в соседнем помещении аппарата, потому что дети, вероятно, сами еще не смогут приложиться к груди и сосать.

Приспособление для доения кажется мне архаичным, но я готова на всё, лишь бы дать детям иммунитет – ту самую броню.

Автор медицинских бестселлеров XIX века Уильям Бьюкен уверял, что если бы все женщины снабжали своих детей большим количеством грудного молока, мы покончили бы со страшной угрозой ранней смерти: «У любого младенца, напоенного животворным материнским молоком, достало бы, словно у юного Геркулеса, сил побороть змей, которые могут подстерегать его в колыбели». Я тоже хочу этого для своих детей, чтобы они раздавили рептилий, норовящих заползти в отверстия инкубатора, но после долгого сцеживания мне едва удается покрыть дно бутылочки. Богиня Гера, излив изобилие своих грудей, создала Млечный Путь, а плоды моих нужно рассматривать через лупу.

Я спускаюсь в отделение новорожденных и, глядя в пол, показываю медсестрам жалкие результаты своих стараний. «Здесь всё идет в дело», – успокаивают они меня. Набирают молозиво в шприц и предлагают мне взять одного из малышей на ру-ки и покормить. Я так и делаю: его губы жадно округляются, он накрепко присасываются к шприцу, меньше чем за секунду выпивает всё, и другому ничего не остается. Остаток дня я провожу между залом для кормления и неонатологией, где изучаю каждое движение своих детей. Раньше там было тихо, теперь воздух полнится моими вопросами, на которые у входящих врачей и медсестер не всегда находятся ответы. Повязка сухая, но в любую минуту мир может затопить чем-то еще более неожиданным.

На протяжении истории многие умалишенные воображали себя подобными Атланту, на чьи плечи был возложен весь мир. Византийский врач Александр Траллийский описал случай женщины, которая заявляла, что держит вселенную большим пальцем руки, и поэтому никогда его не опускала. Согнув его ненароком, даже чуть-чуть, она разражалась рыданиями в страхе, что теперь всё исчезнет. Такие мысли, по мнению медиков, возникали из-за тяжелой меланхолии, которая давила на мозг, в результате чего возникало ощущение огромного физического груза. Играла роль и характерная слабость сумасшедших, не способных поднимать тяжести.

Вечером я прошу Томаса поговорить со мной. Хочу объяснить ему, что держу на руках весь мир, хотя Томас, может, и не видит этого, и что смерть от жизни отделяет совсем малое – сухой сосок, промокшая повязка, перегревшийся провод. Я знаю: психиатр с ним беседовал и сказал ему, что с молодыми матерями так случается, что не нужно на меня давить, что я поправлюсь. Но он как будто застыл внутри своего ледника.

Мы выходим из палаты пройтись. Здание родильного отделения больницы Валь-д’Эброн представляет собой своего рода круглую башню, и вскоре мы начинаем в молчании бродить кругами. На стенах установлены светильники вроде факелов с мягким светом, но нам всё равно – мы почти не смотрим друг другу в глаза. В любую минуту из какого-нибудь угла может выпорхнуть летучая мышь или выползти скорпион, но мне и так тревожнее некуда, так что это мою тревогу не усилит.

Первая в континентальной Европе больница исключительно для душевнобольных открылась в Вене в 1784 году. Это была круглая каменная башня, и называли ее