Голоса из окон. Тайны старинных усадеб Петербурга - Екатерина Вячеславовна Кубрякова Страница 7

детского возраста. Из всех Олениных одна Анна, младшая, оставалась в детской. Тем удивительнее было для этих двоих встретиться и познакомиться вновь спустя семь лет на балу общих знакомых, куда Пушкин, только что вернувшийся из нескольких лет ссылки, явился, как главная знаменитость, а Анна, уже назначенная фрейлиной и успевшая вкусить светской жизни, прибыла кокетничать и интриговать.

28‐летний поэт оценил превращение маленькой девочки в миловидную девушку – ее большие глаза, которые «порой бывали хороши, порой глупы» и крохотные ножки, которые для Пушкина в женском облике значили едва ли не больше, чем красота.

И пока его «жадные глаза следили по блестящему паркету за ножками молодой Олениной», 19‐летняя девушка составила собственное впечатление о самом обсуждаемом в Петербурге молодом человеке: «Бог, даровав ему Гений, не наградил его привлекательною наружностью. Лице его было выразительно, конешно, но некоторая злоба и насмешливость затмевала тот ум, которой виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапской профиль не украшал лица его, да и прибавьте к тому ужасные бокембарды, разтрепанные волосы, ногти как когти, маленькой рост, жеманство в манерах, дерзкой взор на женщин, странность нрава и неограниченное самолюбие»[24].

Тем не менее Аннет была польщена вниманием самого модного гостя вечера, вокруг которого, как мухи, вились и мужчины, отдающие уважение «протеже» императора (Николай I был цензором поэта), и женщины, надеявшиеся заполучить в свои альбомы стихи гения. Когда Пушкин выбрал Анну на один из танцев, она, только что насмехавшаяся над его обликом и неделикатными манерами, немедля подала ему руку и с гордой улыбкой обвела взглядом дам, пылавших завистью.

С этого бала началось более тесное знакомство юной Олениной и не на шутку заинтересовавшегося ею поэта.

В Петербурге пара тайно встречалась в Летнем саду – Анна прогуливалась со своей гувернанткой-англичанкой, сообщницей юной госпожи, а Александр почти ежедневно встречал их у ворот. Для пущей конспирации Пушкин и его друзья прозвали Анну Бренской, она же его – Брянским. «Где Бренская?» – мог без опаски восклицать поэт в поисках красавицы.

С традиционным весенним переездом Олениных из Петербурга в Приютино, где семья проводила большую часть года, зачастил сюда и Пушкин: «У них очень добрый дом. Мы с Пушкиным играли в кошку и мышку, то есть волочились за Зубовой-Щербатовой, которая похожа на кошку, и малюткой Олениной, которая мала и резва как мышь»[25].

Зачем твой дивный карандаш

Рисует мой арапский профиль?

Хоть ты векам его предашь,

Его освищет Мефистофель.

Рисуй Олениной черты.

В жару сердечных вдохновений

Лишь юности и красоты

Поклонником быть должен гений[26].

В родных просторах Приютина, постоянно окруженная поклонниками и самыми знаменитыми людьми столицы, Анна блистала еще ярче, чем в петербургских гостиных. Сердце девушки всегда было неспокойно: переживания о безответной любви к одному соединялись со вспыхнувшей страстью к другому, матримониальными надеждами на третьего, мечтами о четвертом… Пушкин же не был предметом ее грез. Анне, однако, льстили ухаживания гения, а прекрасными стихами, которые посвящал ей поэт, она хвалилась не только перед подругами, но и перед другими ухажерами. Игривая кокетка прозвала Александра «Red Rover» («Красный корсар») – своим обликом и свободолюбивым нравом он напоминал ей героя романа Фенимора Купера.

Несмотря на то что вечера в Приютине доставляли поэту немалый дискомфорт («комары делают из этого места сущий ад, нельзя ни на минуту не махать руками, Пушкин был весь в прыщах и, осаждаемый комарами, нежно восклицал: сладко[27]»), каждый приезд сюда, к своей музе, был поводом для вдохновения. Однажды, возможно, на этом самом крыльце Анна, случайно обмолвившись, обратилась к гостю на «ты»; в следующий же приезд окрыленный нежданной близостью поэт привез сюда строки:

Пустое вы сердечным ты

Она, обмолвясь, заменила

И все счастливые мечты

В душе влюбленной возбудила.

Пред ней задумчиво стою,

Свести очей с нее нет силы;

И говорю ей: как вы милы!

И мыслю: как тебя люблю![28]

В другой раз в приютинской малой гостиной Аннет, развлекая гостей, сыграла на рояле услышанный от своего учителя музыки Глинки романс на мелодию, привезенную с Кавказа Грибоедовым, также гостившим в Приютине. Мечтательно подойдя к сохранившемуся до наших дней окну, внимавший волшебным аккордам Пушкин унесся мыслями в свое прошлое. Напевы Анны воскресили в его памяти призрак старой знакомой – Раевской (Волконской), жены декабриста, последовавшей за мужем в Сибирь.

Не пой, красавица, при мне

Ты песен Грузии печальной:

Напоминают мне оне

Другую жизнь и берег дальный…

Я призрак милый, роковой,

Тебя увидев, забываю;

Но ты поешь – и предо мной

Его я вновь воображаю[29].

Анна тоже была мыслями в далекой Сибири – этим летом 1828 года она увлечена казаком Чечуриным, прибывшим из Иркутска и гостившим в Приютине. Влюбленный Пушкин пугает ее своим напором, и на обедах равнодушная к чувствам поэта девушка боится, как бы он «не соврал чего в сантиментальном роде»[30].

«Понедельник. 13 августа 1828.

В субботу были мои рожденья. Мне минуло 21 год! Боже, как я стара, но что же делать. У нас было много гостей, мы играли в барры, разбегались и после много пели. Пушкин или Red Rover, как я прозвала его, был по обыкновению у нас. Он влюблен в Закревскую и все об ней толкует, чтоб заставить меня ревновать, но при том тихим голосом прибавляет мне нежности»[31].

В свой день рождения Анна демонстративно интересуется Чечуриным, не замечая уязвленного ее холодностью Пушкина.

Вы избалованы природой;

Она пристрастна к вам была,

И наша вечная хвала

Вам кажется докучной одой.

Вы сами знаете давно,

Что вас любить немудрено,

Что нежным взором вы Армида,

Что легким станом вы Сильфида,

Что ваши алые уста,

Как гармоническая роза…

И наши рифмы, наша проза

Пред вами шум и суета.

Но красоты воспоминанье

Нам сердце трогает тайком —

И строк небрежных начертанье

Вношу смиренно в ваш альбом.

Авось на память поневоле

Придет вам тот, кто вас певал…[32]

С концом этого бурного лета совпал и конец неудавшегося романа гениального поэта и кокетливой фрейлины. Пушкин, еще недавно убежденный в успехе своих намерений («Погоди; тебя заставлю / Я смириться подо мной: / В мерный