Шестьдесят пять лет в театре - Карл Федорович Вальц Страница 7

Москву знаменитый тенор Тамберлик. Будучи уже на закате своей славы, этот певец не только не имел успеха, но потерпел полную неудачу. Во время его пения публика в театре смеялась, и мне вчуже было больно за великого артиста, принужденного выносить подобный позор. Раньше, в расцвете своего голоса, он никогда не бывал в Москве, так что ему в его выступлении не смогли помочь воспоминания былого. Представлением «Трубадура», где он исполнял партию Манрико, и кончились выступления Тамберлика в Москве. Публика едва дала ему окончить оперу.

Большим минусом этого певца была особая манера пения, к которой надо было привыкнуть. Он был не единственным итальянцем, провалившимся в Москве. Эта участь почему то всегда выпадала на долю теноров.

Припоминаю еще два неуспеха в Москве, но на этот раз оба незаслуженные.

Однажды приехал из Италии певец Гайяре. Он блестяще провел свою партию в «Африканке» и в «Отелло», но московская публика его не оценила. Впечатлительный артист был крайне огорчен своим провалом и пожаловался на это мне. Я был искренним поклонником его таланта, а поэтому чистосердечно ободрил его, говоря, что по моему глубокому убеждению у него все данные стать мировой знаменитостью и что, когда он снова через несколько лет появится в Москве, то будет оценен в полной мере. На это он сокрушенно покачал головой и сказал:

— Нет, в Москву я больше никогда не приеду.

Мое предсказание сбылось блестящим образом. Через несколько лет в Милане, в галлерее Виктора-Эммануила, я случайно столкнулся с Гайяре. Его имя тогда уже гремело по всей Европе. Мы дружески обнялись, и я напомнил ему свое пророчество. Он улыбнулся и рассказал мне о своих успехах в Лондоне и Мадриде. Это был чрезвычайно приятный человек, очень добрый; когда он в расцвете своей славы внезапно скончался от злокачественной болезни горла, весь Мадрид оплакивал его кончину. Ему были устроены пышные национальные похороны и воздвигнут великолепный памятник.

Много позднее неуспех в Москве постиг также знаменитого Карузо. Его гастроли в Большом театре, в антрепризе Корсова, прошли абсолютно незамеченными, а спустя каких нибудь два-три года его имя стало за границей синонимом всякого первоклассного тенора.

Порой происходили и обратные явления: например, тенор Ноден выступил в Москве уже на склоне своих лет лишь с жалким остатком голоса, но уменье петь было у этого артиста столь велико, что он не замедлил завоевать себе у нашей публики прочные симпатии.

В продолжение 60-х и 70-х годов Москву посетила масса иностранных певцов. Среди них особенным успехом пользовались Арманди, Грациани, Строцци, Вислетти, Гайер (впоследствии занявший пост директора Большой Парижской оперы), Богаджиоло, Ван-Занд, Силла, Лукка, Гельброн и многие другие. Последняя фамилия напоминает мне один любопытный эпизод.

В то время в Москве проживал некто К. А. Тарновский, известный журналист, театральный критик и автор многих, преимущественно переводных с французского, мелодраматических пьес, шедших с неизменным успехом. Он заведывал библиотекой Купеческого клуба, и на него обыкновенно возлагались членами клуба приемы иностранных гостей, принадлежащих к литературно-артистическому миру. Хорошо владея языками и прекрасно знакомый с зарубежной литературой, он являлся незаменимым человеком в обществе приехавших иностранцев. Тарновский по своему характеру был весельчак, балагур и остроумный собеседник. Когда в Москву прибыла Гельброн и спела с невероятным успехом партию «Миньоны» в опере того же названия, то все были очарованы. Не малую роль в ее успехе сыграло и то обстоятельство, что она была очень хороша собой.

Среди ее поклонников на первых же порах оказались Тарновский и я. Как то собравшись вечером, мы с ним решили оригинальным образом почествовать заезжую гостью. В один прекрасный день мы приехали к ней в коляске тройкой, разукрашенной лентами и бубенцами, и пригласили ее на историческую прогулку по Москве, пленявшей иностранное воображение певицы. Сначала мы с Гельброн обследовали Кремль, а затем осмотрели дом бояр Романовых. Житье бывших царей и хоромы бояр произвели ошеломляющее впечатление на нашу прекрасную гостью. В завершение этой прогулки мы предложили ей отобедать в русском трактире известного тогда Бубнова, который отличался своей отделкой в ложном древне-русском стиле. Вся мебель, посуда и даже концертный рояль были выкрашены и орнаментованы в русском стиле. Все половые, конечно, были одеты в разноцветные рубахи и длинные брюки на выпуск. Предварительно я заехал к самому Бубнову, предупредил его о нашем посещении и попросил принять все меры, начиная с меню, к возможно более оригинальному приему знаменитой певицы. Тогда же была подана мысль, чтобы половые при подаче каждого блюда являлись в разных сменах рубах: при первом блюде, напр., в белых рубахах, при втором — в синих, при третьем — в зеленых, при дессерте — в красных, и, наконец, при подаче шампанского — в разноцветных. Бубнов загорелся поданной ему мыслью и обещал устроить все на славу. Действительно, когда мы приехали, все было слажено как нельзя лучше. Обед удался, было весело, оживленно и оригинально. Гельброн была поражена и осталась в диком восторге. Много лет спустя я встретил ее в Париже. Она сразу же заговорила о том удовольствии, с которым она вспоминает данный ей нами праздник в Москве. Она, вообще, была очарована Россией. Накупив массу русских кустарных кружев, Гельброн отделала ими, в знак воспоминания, свою квартиру в Париже.

В 1871 году в Москву, на гастроли, приехала знаменитая Аделина Патти с ее партнером тенором Николини. Ее приезд явился безусловно кульминационным пунктом расцвета итальянской оперы в России.

Кто хоть раз слышал Патти, тот, вероятно, никогда не забудет этот чудесный голос-инструмент, обработанный в искусстве пения до последней возможности, а также и очаровательную наружность самой певицы. Некоторые, в свое время, находили, что в пении Патти было мало души, но с этим я никак не могу согласиться. Кто ее слышал в операх, где она выступала вместе с Николини, вряд ли найдет в ее пении мало выразительности — большего темперамента, увлечения и души трудно было желать. Николини также с превосходным голосом и игрой дополнял очарование; их исполнение можно было назвать совершенством. Возможно предположить, что немаловажную причину в подобных случаях играло взаимное отношение артистов друг к другу, что впоследствии и оправдалось. Патти, вышедшая замуж за маркиза Ко, вскоре после брака разошлась с ним и вышла замуж вторично за Николини. Успех Патти в Москве был феноменален. Ее имя было на устах у всех, ее всюду чествовали, подносили цветы и подарки, давали обеды и всячески старались выразить артистке свое восхищение и преклонение. Билеты на спектакли с ее участием брались с боя. Поклонники певицы, лишенные почему либо возможности