Всеволод Большое Гнездо - Алексей Юрьевич Карпов Страница 68

Правда, другие князья поняли это не сразу.

Незадолго до смерти Святослав Всеволодович послал за своим сватом Рюриком Ростиславичем, предназначая ему киевский стол, — очевидно, между ними существовала договорённость на этот счёт. Рюрик въехал в Киев и был встречен с крестами митрополитом Никифором, игуменами киевских монастырей и всеми киевлянами, «от мала и до велика, с радостью великою», включая и «чёрных клобуков»; и так воссел «на столе деда своего и отца своего со славою и с честью великою, и обрадовалась вся Русская земля о княжении Рюриковом: кияне, и христиане, и поганые, зане всех принимал с любовью: и христиан, и поганых, и не прогонял никого же» — так описывает восшествие Рюрика Ростиславича на престол преданный ему летописей, составитель Киевской летописи.

Прибыли в Киев и «мужи» суздальского князя Всеволода Юрьевича; наряду с другими они участвовали в интронизации нового киевского правителя. Их присутствие было особенно важно, ибо означало, что Всеволод Юрьевич признал вокняжение своего свата. И не просто признал. Тогда же или чуть позже в Суздальскую летопись была внесена удивительная по смыслу фраза: о том, что «послал великий князь Всеволод мужей своих в Киев и посадил в Киеве Рюрика Ростиславича»86. Именно так — следуя логике и представлениям своего князя — расценил восшествие Рюрика на киевский стол суздальский книжник. И именно так будет он отныне писать о вокняжении большинства других киевских князей, считая всех их посаженными на киевский стол по воле Всеволода Юрьевича. Хотя сам Рюрик едва ли готов был согласиться с подобной трактовкой. Всеволод княжил далеко на севере и, как казалось ему, в события, происходившие на юге, не должен был вмешиваться без крайней необходимости.

Пока же новый киевский князь мог торжествовать. О его ответном посольстве во Владимир, к свату, в летописи ничего не говорится. Зато говорится о том, что он направил послов в Смоленск, к брату Давыду, которого готов был признать своим соправителем:

— Се, брате, остались старейше всех в Русской земле! (Имеется в виду «Русская земля» в узком смысле слова — Южная Русь. — А. К.) А поеди ко мне к Киеву: что будет на Русской земле думы, и о братии своей, о Володимировом племени, и то всё укончаем (решим. — А. К.)\

В мае следующего, 1195 года Давыд Ростиславич прибыл в Киев. Начались празднества и возлияния: Рюрик устроил обед для брата, на котором богато одарил его «дары многими»; затем дядю угощал племянник Ростислав Рюрикович, получивший от отца Белгород близ Киева — то есть прежнюю «волость» самого Рюрика; «и тут пребывали в веселии великом и в любви многой». Не отставал и Давыд: он устроил богатый пир для брата Рюрика и его сыновей и отдельно для «монастырей всех... и был с ними весел, и милостыню сильную раздавал им, и нищим, и отпустил их». Не забыл Давыд и «чёрных клобуков»: устроил пир и для них, «и тут упились (в оригинале: «попишася». — А. К.) у него все чёрные клобуки». Киевские «мужи» тоже позвали Давыда на пир, воздавая ему почести; в свою очередь, и Давыд чествовал киян — точно так же, как прежде чествовал их Рюрик Ростиславич. А затем братья «укончали» «ряды все... о Русской земле и о братьи своей, о Володимировом племени», — то есть заключили договоры, определявшие передел владений внутри «Мономахова рода», после чего Давыд уехал в свой Смоленск.

Больше всего от этих «укончаний» выиграли даже не Ростиславичи, а зять Рюрика волынский князь Роман Мстиславич, глава другой ветви потомков Мстислава Великого — Изяславичей. Ему досталась, по выражению летописца, «волость лепшая», включавшая города Торческ, Треполь, Корсунь, Богуславль и Канев. Всеволода же Юрьевича Рюрик как будто в расчёт не принимал, полагая, что ему, помимо обширных владений в «Залесье», довольно будет и Переяславля (который Всеволод получил либо в княжение Святослава Всеволодовича, либо сразу после его смерти). Но это была ошибка — и, как оказалось, ошибка фатальная, дорого стоившая и самому Рюрику, и всей Русской земле. Всеволод ещё раньше ясно показал, что замыкаться в пределах своего княжества не намерен. А ведь по формальному, династическому счёту именно он был «старейшим» в «Володимировом племени», и Рюрик с Давыдом ранее признали это!

Всеволод расценил поведение братьев как повод для прямого вмешательства в южнорусские дела. Он направил своих послов к Рюрику в Киев. Речь его, содержащая неприкрытую угрозу в адрес свата, дословно воспроизведена киевским летописцем:

— Вы есте нарекли мя во своемь племени во Володимере стареишаго. А ныне седел (сел. — А. К.) еси в Киеве. А мне еси части не учинил в Рускои земле, но раздал еси инемь, моложьшим, братьи своей. Да же мне в ней части нет! Да то — ты, а то — Киев и Руская область! А кому еси в ней часть дал, с тем же еси и блюди и стережи [ея]. Да како ю (её. — А. К.) с ним удержишь, а то узрю же, а мне не надобе!87

Угроза и в самом деле была обозначена ясно. И Рюрик со своими «моложыиими» должен был теперь позаботиться о том, как ему «блюсти» и «стеречь» Киевскую область без Всеволода — в том числе и от его, Всеволода, и его союзников возможного нападения.

Назвал Всеволод и конкретные города, которые хотел бы получить в «Русской земле», дабы «блюсти» и «стеречь» её, — а именно те самые, что были переданы Рюриком зятю Роману: Торческ — главный город в области «чёрных клобуков», Треполь в устье реки Стугны, правого притока Днепра, Корсунь и Богуславль на Роси и Канев на правом берегу Днепра, ниже Киева. Все эти города полумесяцем окружали Киев и Переяславль с юга; они располагались у границы со Степью и включали в себя область «чёрных клобуков»: владевший Поросьем мог при случае диктовать свою волю киевскому князю.

Едва ли в притязаниях Всеволода на названные города можно видеть лишь его корыстолюбие и тщеславие или одну лишь хитроумную интригу, провокацию, направленную на то, чтобы столкнуть южнорусских князей и заставить их воевать друг с другом, как чаще всего полагают историки88. По крайней мере дело было не только в этом. Занявшись дележом «Русской земли», Рюрик и Давыд и в самом деле забыли о признанном ими же «старейшинстве» своего троюродного дяди. Рассуждая о том, что они остались здесь «старейте всех», они ограничили не одно только понятие